пена. Она захлебывалась собственной кровью и тянула ко мне руки… а я заливал ее лицо своей кипящей, бессмертной кровью, которая отказывалась останавливаться.
Слова Виктора падали в тишину кабинета тяжелыми, свинцовыми каплями.
— Это было актом чистого, беспримесного богохульства. Видеть, как разрушается идеальный, прекрасный механизм человеческой жизни, пока твоя собственная проклятая туша упорно, маниакально цепляется за существование. Она умерла у меня на руках, задыхаясь от боли и страха, глядя на то, как монстр, которого она любила, превращается в неубиваемое нечто.
Крид закрыл лицо руками. Это был жест абсолютного, тотального поражения.
— В ту секунду, стоя на коленях в луже ее крови и своей собственной слизи, под палящим солнцем среди горящего города, я проклял Одина. Я проклял каждую клетку своего идеального тела. Бессмертие — это не дар, Альфонсо. Это абсолютная, глухая, беспроглядная яма, и ты должен меня понять после года в такой же дыре. Это пытка, в которой ты вынужден вечно наблюдать за тем, как энтропия пожирает всё, что ты любишь, оставляя тебя невредимым наблюдателем на краю этой могилы.
Хирург сидел молча, чувствуя, как внутри него рушатся последние бастионы ненависти. Он хотел убить этого человека за то, что тот разрушил его жизнь. Но теперь Ал ясно видел: Виктор Крид был мертв уже много веков. То, что сидело сейчас перед ним и глухо стонало, спрятав лицо в ладони, было лишь биологической машиной, по инерции продолжающей функционировать после того, как в ней сгорел двигатель.
Боль Змиенко от потери Софии была невыносимой, острой, режущей. Но боль Крида была тектонической. Это был океан страдания, не имеющий ни дна, ни берегов. И в этом океане два палача, потерявшие всё человеческое, внезапно нашли точку абсолютного, пугающего понимания. Сочувствие мертвеца к мертвецу.
Тишина, казалось, впитала в себя всю выжженную кислородом боль этого признания, осев на тяжелых дубовых панелях кабинета невидимой, токсичной пылью. Бессмертный куратор медленно отнял ладони от лица. Его черты снова обрели ту пугающую, алебастровую неподвижность, но это уже была не маска всемогущего демиурга. Это было лицо античной статуи, высеченной на надгробии.
Виктор потянулся к нижнему ящику стола и извлек на свет тяжелую, пузатую бутылку ямайского рома. Никаких бокалов. Никакого льда. Темная, густая жидкость, цветом напоминающая сырую нефть, плескалась за стеклом, обещая не вкус, а химическое забвение.
— Поэты, Ал, очень любят писать о родственных душах, — голос Крида зазвучал сухо и монотонно, словно зачитывал историю чужой, давно забытой болезни. Это был рапорт о тысячелетиях тотального, невыносимого поражения. — Считается, что Природа создала этот феномен, чтобы разбавить энтропию вселенной. Чтобы любовь продолжалась вечно, пересекая границы смерти, меняя тела, эпохи и имена. Красивая, сентиментальная сказка для тех, кто боится темноты, верно?
Крид свернул пробку и сделал глоток прямо из горлышка. Мощный глоток, от которого у обычного человека перехватило бы дыхание. Но кадык бессмертного лишь ритмично дернулся.
— Но я не верю в сказки, хирург. И вы не верите. Мы с вами знаем физиологию. Мы знаем, что души не блуждают в эфире, ожидая нового воплощения. Душа — это всего лишь сложная, уникальная последовательность электрических импульсов в синапсах. Это архитектура нейронных связей. Это химия.
Куратор опустил бутылку на стол, его водянистые глаза смотрели сквозь врача, устремляясь в бесконечный, спиральный лабиринт молекул ДНК, который он изучал тысячелетиями.
— Однако генетическая память — это тот фундамент, который не способна стереть даже самая идеальная энтропия, — продолжил Виктор, и в его голосе зазвучала фанатичная, пугающая убежденность безумца. — Геном — это жесткий диск Природы. И иногда, в слепой лотерее нуклеотидов, этот диск выдает один и тот же шедевр. Я видел ее каждую эпоху, доктор. Ту самую Елену. Тот же самый генетический паттерн. Те же самые коньячные глаза. Та же самая хрупкая, фарфоровая красота ключиц, не защищенная ни титановыми пластинами, ни мутировавшим ретровирусом.
Слушая эту монотонную, страшную исповедь, Алфонсо почувствовал, как по его позвоночнику скользнул холодный, липкий озноб. Его гениальный, аналитический мозг врача мгновенно начал выстраивать психиатрический анамнез сидящего перед ним существа.
Мания величия, помноженная на тысячелетний посттравматический синдром. Шизофреническая фиксация на утраченном объекте. Куратор Двадцать восьмого отдела, бог этого подземного мира, был абсолютно, тотально, безнадежно безумен. Груз бессмертия раздавил его психику, заставив мозг искать черты давно погибшей женщины в случайных генетических совпадениях на протяжении веков.
— Я видел ее в Риме, еще задолго до того, как этот мир услышал имя плотника из Назарета, — слова Крида падали в тишину, словно камни на дно пересохшего колодца. — Она была дочерью сенатора. Я пытался увезти ее, спасти от интриг Палатинского холма. Но мой статус, моя близость к императору сделали ее мишенью. Она выпила яд, предназначавшийся мне. Я видел ее в Париже, когда революция захлебывалась собственной кровью. Я вытаскивал ее из толпы, но мой плащ привлек внимание якобинцев. Ее голова скатилась в корзину гильотины, пока мою плоть рвали на куски штыками. Я видел ее в лагерной пыли Колымы, когда Система этого государства только начинала вырезать свою архитектуру подчинения. Я нашел ее в бараке. Но мой приказ о переводе опоздал на сутки — туберкулез оказался быстрее бюрократии.
Виктор снова приложился к бутылке. Ром исчезал в нем бесследно, не принося опьянения, лишь слегка смазывая невыносимую резкость воспоминаний.
— Она меняется, Ал. Каждую эпоху у нее новое тело, новое имя, другая судьба. Но генетический код остается нетронутым. Я узнаю ее всегда. Из тысячи. Из миллиона. Я узнаю ее по тому, как она дышит во сне. По тому, как она смеется, запрокидывая голову. По тому, как она смотрит на меня — с тем же самым смесью ужаса и бесконечной нежности.
Бессмертный куратор, чья плоть была способна выплевывать вольфрамовые пули и заращивать пробитые легкие за сорок секунд, играл судьбами целых государств с позиций абсолютной неуязвимости. Но он был жалок и абсолютно бессилен перед этим генетическим призраком.
— И я не могу быть с ней рядом. Никогда. Это — мое истинное проклятие. Это абсолютная, математическая изоляция, — Крид сжал бутылку с такой силой, что толстое стекло жалобно скрипнуло. — В квантовой физике есть эффект наблюдателя. Как только ты пытаешься измерить состояние частицы, ты меняешь ее суть. Со мной происходит то же самое. Моя гравитация слишком разрушительна для ее хрупкости. Как только я приближаюсь к ней, как только я пытаюсь договориться с дьяволом о ее безопасности — Система уничтожает ее. Мое присутствие становится
