пеленой.
Змиенко сидел в кресле, физически ощущая тошнотворный, едкий запах этого отработанного дыма. Как диагност, он понимал, что сейчас происходит внутри этого тела. Клетки Крида бились в агонии от колоссальной дозы токсинов. Кровь свернулась бы от такого количества яда. Но проклятие Одина уже работало. Регенерация, слепая и безжалостная, вымывала яд, восстанавливала обожженные альвеолы, фильтровала кровь с пулеметной скоростью, не позволяя своему носителю ни умереть, ни даже потерять сознание.
Организм бессмертного протестовал против смерти с тем же упрямством, с каким сам куратор ее искал. Это была вечная, цикличная пытка, запертая в одном отдельно взятом теле.
Бутылка из-под рома с глухим стуком опустилась на стол.
Виктор повернулся к хирургу. Его лицо, вынырнувшее из рассеивающегося дыма, было бледным, покрытым легкой испариной — единственным свидетельством чудовищного метаболического сбоя, который он только что подавил. Взгляд куратора был абсолютно трезвым, спокойным и мертвым.
И в этот момент между ними установилось тотальное, абсолютное понимание.
Ал больше не видел перед собой бога, которого нужно свергнуть ради спасения человечества или ради мести за свою сломанную судьбу. Человечество было пылью, а судьба Ала уже была сломана и выброшена на обочину в пустой квартире на четвертом этаже.
Перед ним стоял неизлечимо больной, сошедший с ума пациент. Пациент, чья болезнь — вечность — стала угрозой для самой ткани мироздания. Пациент, который умолял об эвтаназии, но чье тело отвергало любые известные науке яды.
Врач не произнес ни слова. Никаких клятв на крови. Никаких пафосных обещаний. Он просто медленно, с достоинством человека, принявшего свою судьбу, кивнул.
Этот едва заметный жест стал печатью на самом страшном контракте в истории Двадцать восьмого отдела. Гениальный палач согласился выковать идеальный скальпель. Он спустится на самое дно этой нигилистской тьмы, он разложит на атомы саму концепцию биологической жизни, но он найдет формулу абсолютного нуля. Он создаст яд, способный обмануть генетическую память и остановить деление клеток, не вызывая их регенерации.
Ради Елены. Ради Софии. Ради трехсот погибших в четвертом вагоне. И ради того, чтобы этот сумасшедший бог наконец-то обрел свой покой.
Крид ответил таким же коротким, едва уловимым кивком. Уголки его губ дрогнули в подобии благодарной, бесконечно усталой улыбки.
За бронированным стеклом фальшивого окна, транслирующего иллюзию соснового леса, искусственное солнце начало медленно подниматься над горизонтом, окрашивая нарисованные кроны деревьев в фальшивый, бледно-золотой цвет. В настоящем Пскове сейчас занимался точно такой же серый, промозглый рассвет.
Ночь откровений подошла к концу. Впереди была только работа. Долгая, кропотливая, фанатичная работа алхимика, которому предстоит препарировать саму вечность.
Глава 16
Декабрьская вьюга с остервенением билась в высокие окна Псковской областной клинической больницы, залепляя стекла плотным слоем колючего снега. Завывание ветра в старых оконных рамах создавало тот неповторимый, уютный контраст, который можно ощутить лишь находясь в теплом, надежно защищенном помещении, пока снаружи бушует стихия.
В ординаторской хирургического отделения царила густая, расслабляющая атмосфера конца тяжелой смены.
Альфонсо сидел на невероятно мягком дерматиновом диване, вытянув длинные ноги в форменных белых брюках. На его коленях покоилась толстая папка с историями болезней, но врач в них не заглядывал. Его лицо — то самое бледное, аристократичное лицо с резкими скулами, которое еще недавно каменело от ужаса в подземельях Двадцать восьмого отдела — сейчас излучало спокойное, благодушное умиротворение.
Маска сидела безупречно. Она приросла к коже, став идеальным, непроницаемым интерфейсом для общения с миром живых.
— … И вот представьте картину, Альфонсо Исаевич, — голос Игоря Олеговича Каца, как всегда, был полон театрального драматизма. Анестезиолог сидел верхом на стуле, обхватив спинку руками, и увлеченно размахивал надкушенным бутербродом с докторской колбасой. — Три часа ночи. В приемный покой вваливается этот субъект. Глаза по пятаку, дышит как загнанная лошадь. Дежурный терапевт его спрашивает: «На что жалуемся, больной?» А тот, держась за живот обеими руками, выдает: «Доктор, спасайте, я проглотил транзистор!»
Нина Васильевна, старшая операционная сестра, сидевшая за столом и аккуратно переписывающая графики дежурств, тихо фыркнула, не отрываясь от бумаг.
— Игорь Олегович, вы эту байку рассказываете уже третьему поколению интернов, — с мягким укором произнесла она, поправляя съехавшие на нос очки. — И каждый раз детали меняются. В прошлом году это был не транзистор, а комсомольский значок.
— Нина Васильевна, душа моя, детали — это художественная огранка медицинского факта! — возмутился Кац, откусывая колбасу. — Суть в том, что терапевт, святая простота, прикладывает фонендоскоп к его эпигастрию, прислушивается… и бледнеет. Потому что из желудка пациента отчетливо, с помехами, доносится голос диктора: «В эфире радиостанция Маяк!»
Ординаторская наполнилась густым, искренним смехом. Смеялся и Альфонсо. Его бархатный баритон гармонично вплетался в общее веселье. Мышцы лица сокращались в правильной, физиологически естественной улыбке, в уголках фиалковых глаз собирались теплые морщинки. Внутри него, там, где когда-то билось измученное человеческое сердце и где оставила свою кровоточащую рану сбежавшая София, теперь располагался абсолютный, стерильный вакуум. Но снаружи этот вакуум был задрапирован так искусно, что ни один человек в больнице не мог бы заподозрить неладное.
Для коллег он оставался блестящим профессионалом, надежным товарищем, тем самым «нашим Алом», с которым можно было пойти в разведку, выпить разведенного спирта после изматывающей многочасовой операции и обсудить последние городские сплетни.
— Если бы вы, Игорь Олегович, уделяли столько же внимания дозировке фторотана, сколько уделяете фольклору, цены бы вам не было, — с легкой, дружеской иронией парировал хирург, аккуратно закрывая папку.
— Мой фторотан, Альфонсо Исаевич, подается с той же ювелирной точностью, с которой вы накладываете кишечный шов, — Кац приложил руку к сердцу, изображая глубочайшую преданность профессии. — К слову о швах. Слышал, вы сегодня утром вытащили того парня с разрывом селезенки. Говорят, кровищи было… от пола до потолка. А вы даже халат не запачкали. Признайтесь, вы продали душу дьяволу за хирургическую ловкость?
Врач позволил себе легкую, загадочную полуулыбку. Если бы Кац только знал, насколько его метафора близка к математически точной истине. Дьявол действительно существовал, жил на минус первом ярусе секретного бункера и предпочитал кубинские сигары вприкуску с экзистенциальной тоской.
— Просто ловкость рук, Игорь Олегович. Никакой мистики, — спокойно ответил Змиенко. — И своевременная работа аспиратора. Нина Васильевна, чайник, кажется, уже закипает в третий раз.
Сестра отложила ручку, с готовностью поднялась и начала разливать кипяток по разнокалиберным кружкам. В воздухе запахло терпкой, дешевой заваркой.
Алфонсо принял из ее рук свою кружку — щербатую, с выцветшей надписью «Кисловодск» на боку. Горячий фаянс
