не к башне и не к кафедре, а к клинку, строю и приказу.
Теперь она понимала, что была счастливым ребёнком, о котором заботились все вокруг. Родители, брат с сестрой, даже старейшины, которых она вечно третировала, смотрели на неё со снисхождением. Но бунтарский дух и нигилизм привели её в воинское крыло магической академии, где учили прежде всего ловкости, дисциплине и работе с оружием, а магию давали как вспомогательный инструмент. Да, она наловчилась с рапирой на диво, будто была с ней рождена. Да, была одной из лучших на потоке и умела поддержать клинок простым боевым плетением. Но полноценной волшебницей так и не стала: стала воительницей, а потом и командиром, пусть и с даром. А когда она начала задавать робкие вопросы о переводе, её не поняли. Ведь каждый под Датир, каждый серый эльф сначала должен отдать первый долг — первую сотню лет — собственному народу, и только потом пересматривать свой путь. Ох, как ей было жаль этой сотни. Сотня лет впустую, вопреки собственным желаниям! И что же мог совершить подросток, глупая девчонка?
Конечно, она бежала с проходящим через порт кораблём наемников. Очень много лет назад. Всего-то почти целая жизнь, за которые она от стыда даже не написала ни одного письма… Не прочитала ни одного письма от брата и матери: они так и лежали в её сундучке под нетронутым сургучом. Дура. Иногда ночами, когда Дуболом храпел, а дубли несли свою молчаливую стражу, Маята всё же думала о письмах. Четыре штуки — два от матери, одно от брата, одно без обратного адреса, но с печатью академии. Она хранила их в собственном доме, завёрнутые в промасленную ткань, рядом с талисманом удачи, который подарила ей сестра. Удачливая. Какая ирония. Единственное, в чём ей и правда везло, в том, что она до сих пор была жива. Хотя порой ей казалось, что это не везение, а недоразумение.
Сейчас, глядя ему в спину, Маята уже не могла с прежней лёгкостью называть Кельрака чудовищем. Страшным — да. Чужим — безусловно. Слишком сильным, слишком цельным, слишком привыкшим решать за других, будто мир был обязан уступать ему дорогу. Но за последние дни она видела и другое: он тратил эту силу не на бахвальство, а на настоящее дело. Именно это пугало сильнее всего. С бессмысленной жестокостью можно бороться, от неё можно бежать. От силы, которая ещё и знает, зачем она ей дана, спастись почти невозможно.
Сейчас же Маята кляла себя за неоткрытые письма, за побег, за все дерзкие мечты о независимости, которые казались столь убедительными на поверхности. Какой силы она хотела? О чём мечтала? Домашняя девчонка-бунтарка. Вот она — сила. Не красивая, не книжная, не академическая. Живая. Беспощадная. И всё же какая-то часть её, самая упрямая, узнавала в Кельраке не только угрозу, но и воплощённое желание: то, ради чего она когда-то всё испортила. Сила и независимость. Только настоящие, а не салонные и не школьные влажные мечты.
В те редкие минуты, когда сердце не цепенело от силы применяемой магии, Маята пыталась складывать увиденное в памяти. В академии её учили: маг — это в первую очередь наблюдатель. Смотри, запоминай, сопоставляй. И она смотрела. Кельрак — она крепко запомнила его имя — использовал магию не так, как её учили. Не было ни рун, ни жестов, ни слов — только воля. Чистая, грубая, как необработанный адамантин. Академические маги собирали заклинания из деталей, как мастера собирают мост из камня, верёвок и расчёта. Чародей просто ломал реальность об колено и заставлял её принять нужную форму. Это было красиво. И это было ужасающе. Потому что сломанные мосты можно собрать заново, а сломанную реальность — нет. И всё же сильнее самой силы её поражало другое: он почти никогда не бил наугад. Сначала цель, потом мощь. Сначала расчёт, потом чудо. Несколько дней диверсионной борьбы в городе. Он даже пытался с ней пару раз заговорить, но Маята обычно избегала бесед. Отвечала односложно, и разговор гас сам по себе. Сама не могла понять себя. Дубли приходили и уходили: то трое, когда сопротивление дерро нарастало, то оставался один — когда всё стихало. Сколько же силы было в этом чародее? Маята не знала. Ей казалось — больше, чем она видела за всю свою жизнь среди всех магов.
Когда один из оставшихся с ними дублей приблизился и молча выбросил из пространства несколько походных сумок, Маята опешила — она почти успела забыть разговор Дуболома с чародеем. Дварф не выделывался и тут же бросился выбирать и раздавать броню и оружие. А Маята вдруг поняла, что ей неловко переодеваться не потому, что рядом мужчина, а потому, что рядом стоит тот, был больше, чем обычный мужчина. Она только крепче прижала к груди предназначенный для неё рюкзак и коротко взглянула в золотые глаза серокожего эльфа. Он смотрел без презрения, без нетерпения, без той снисходительной усмешки, к которой она привыкла у сильных. Просто ждал, словно для него было самоочевидно, что она ещё пригодится живой. Это сбивало сильнее грубого мужского интереса. А чародей, будто уловив её смятение, развернулся и ушёл чуть в сторону, принявшись летящими с огромной скоростью горячими искрами рисовать на камне какие-то схемы.
В рюкзаке оказался целый пучок всего подряд — пространственные сумки Маяте раньше в руках держать доводилось, но такую объёмную впервые. Внутри все было забито разнообразным оружием и броней. Она с трудом смогла подобрать подбитый кольчугой и адамантиевыми пластинами комзол, сапоги с высокой шнуровкой и шипами на пятках и длинную чернёную рапиру с вложенными электрическими чарами. Оглянувшийся Гвоздь лишь присвистнул и поднял большой палец — тёмные собратья явно понимали толк в одежде. Кое-как оглядев себя, полуэльфийка осталась довольна и тут же почувствовала некоторую уверенность внутри. Словно вновь став не беглянкой и не наёмницей, а той самой упрямой курсанткой академии. Дуболом, как отметила Маята, не изменил себе, облачившись в самые тяжёлые латы, какие только смог подобрать. Шлем с опускающимся забралом, огромный в его рост щит, тяжёлый красный молот и многозарядный арбалет за спиной — великан стал похож на самого себя, только побогаче. Подобное качество артефактов и материалов для наёмников обычно было бы не по карману. Чародей меж тем завершил рисунок и жестом подозвал облачившихся наёмников, удовлетворённо осмотрев обоих.
— На самом деле вы мне здорово помогли, — он совершенно спокойно ещё раз всмотрелся в лица Маяты и дварфа, после чего продолжил.
— Но у меня
