Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

линией и старой границей, и дальше, за границу, в Польшу, в Германию, в Берлин. Пространство было большим, и чтобы пройти его, нужны были время, удары, жизни, промышленность, союзники, удача.

В учебнике была Эльба. Но учебник кончился. В этой истории американцев нет, Ялты не будет, раздела Германии не будет, и мир, который вырастет из этой войны, не будет похож ни на тот, из учебника, ни на тот, что предлагал Бек.

Каким он будет, Сталин пока не знал.

Он встал. Выключил лампу. Вышел из кабинета. Поскрёбышев поднял голову от стола.

— Домой, Александр Николаевич.

— Машина у подъезда, товарищ Сталин.

Коридор. Лестница. Двор. Машина. Митрохин за рулём.

— Кунцево.

Москва за стеклом тёмная, тёплая, июльская. Фонари на набережной. Река за парапетом, невидимая, но слышная: ночью вода звучит иначе, чем днём, мягче, ближе, будто город засыпает, а река нет.

Митрохин вёл машину молча. Сталин сидел на заднем сиденье и не думал ни о чём. Впервые за долгое время — ни о чём. Ни о Беке, ни о Черчилле, ни о карте, ни о следующем ударе. Просто ехал, и Москва шла мимо, и ночь была тёплая, и впереди было Кунцево, и сон, и утро, и работа.

Глава 30

Марганец

Артподготовка началась в четыре двенадцать, когда небо на востоке было ещё серым, а на западе чёрным, и в этой полосе между серым и чёрным, в десяти километрах за спиной, ударили пушки, и земля под ногами стала чужой.

Старший лейтенант Дроздов стоял в траншее по грудь и считал. Не секунды — залпы. Первый, второй, третий: это дивизионные стотридцатимиллиметровые, четыре батареи, шестнадцать стволов, они бьют по первой линии окопов, по тем траншеям, которые он видел вчера в бинокль с наблюдательного пункта и которые выглядели аккуратно, по-немецки, с ровными брустверами, с ходами сообщения, с козырьками над пулемётными гнёздами. Четвёртый, пятый, шестой: тяжёлые, стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы, они бьют дальше, по второй линии, и их звук другой, глуше, с оттяжкой, как будто кто-то бьёт кувалдой по железной бочке, и бочка не звенит, а ухает.

Рядом стоял сержант Чебыкин, первый взвод, и держал автомат так, как держат вещь, которую через несколько минут придётся использовать по назначению и которая в эту минуту ещё просто железо, а через несколько минут станет тем, чем станет. Чебыкин воевал с октября сорок первого, и у него была привычка перед атакой трогать приклад большим пальцем, как трогают талисман, хотя Чебыкин ни в какие талисманы не верил и если бы его спросили, сказал бы, что проверяет, не расшатался ли приклад. Приклад не расшатывался никогда.

— Восемь минут, — сказал Дроздов.

Артподготовка была расписана на двадцать. Двадцать минут, две тысячи четыреста снарядов по полутора километрам фронта. Дроздов не считал снаряды — он считал время, единственную величину, которая от него зависела: в четыре тридцать две рота поднимается, и дальше зависеть будет уже не от времени, а от ног, от скорости, от того, успеют ли добежать до немецкой траншеи, пока немцы не вылезут из укрытий и не встанут к пулемётам.

Восемьсот метров. Столько было от их траншеи до немецкой. Восемьсот метров ровной, выжженной июльским солнцем степи, без единого укрытия, с сухой травой по колено, которая не спрячет даже ползущего. Четыре минуты бегом по ровному, но ровного не будет — артиллерия перепашет поле воронками, и воронки дадут укрытие, но замедлят, и каждая секунда замедления — это очередь MG, которая ляжет туда, где ты был бы, если бы не споткнулся. Дроздов знал эту арифметику. Он прошёл её под Кременчугом в феврале, когда рота форсировала Днепр по льду и из ста двадцати человек до западного берега добежали семьдесят три.

Теперь рота была полная: сто сорок два человека, три взвода, пулемётный расчёт, два миномёта. Пополнение пришло в мае: сибиряки из учебного лагеря под Новосибирском, крепкие, молчаливые, с загорелыми шеями и с тем выражением лица, которое бывает у людей, никогда не видевших войны и знающих о ней ровно столько, сколько рассказал сержант в учебке. Дроздов за два месяца превратил их в солдат: стрельбы, окапывание, ночные марши, ползание по-пластунски по степи до тех пор, пока локти не стирались до мяса. Половина из них до сих пор ни разу не стреляла по живому человеку. Через двадцать минут будут стрелять.

— Двенадцать минут, — сказал Дроздов.

За его спиной, на дне траншеи, Пашков из второго взвода привязывал сапёрную лопатку к поясу и говорил соседу, молодому, из майского пополнения:

— Лопатка, запомни, важнее автомата. Автоматом ты стреляешь, а лопаткой копаешь. Стрелять — минуту. Копать — всю оставшуюся жизнь.

Сосед не засмеялся. Пашков и не ждал.

Земля тряслась. Впереди, за восемьюстами метрами степи, немецкая первая линия исчезла в дыму и фонтанах земли, но Дроздов не обманывался: выжили. Немцы строили блиндажи в три наката, с перекрытиями из рельсов, засыпанных землёй на полтора метра, и стопятидесятидвухмиллиметровый снаряд такой блиндаж не берёт, если попадание не прямое. А прямое попадание — это статистика: на километр фронта восемь блиндажей, на каждый нужно четыре-пять прямых попаданий, итого сорок снарядов калибром сто пятьдесят два, и если дивизион выпускает триста снарядов за двадцать минут, то вероятность накрыть все восемь ниже половины. Значит, четыре блиндажа переживут обстрел. В каждом — отделение, пулемёт, боекомплект. Четыре пулемёта на километр фронта, по восемьсот метров открытой степи.

Дроздов не боялся. Он устал бояться в январе, на Днепре, когда лёд трещал под ногами, а с того берега били три пулемёта, и бежать можно было только вперёд: позади трещал лёд, а ложиться на лёд означало замёрзнуть за пять минут: январь, минус двадцать два, ветер с реки. Тогда он не боялся, и потом не боялся, и сейчас не боялся тоже, но чувствовал то, что чувствуют все, кто идёт в атаку не в первый раз: тело готовилось, как готовится к прыжку, и в этой готовности была не храбрость и не страх, а что-то среднее, чему он не знал названия.

— Шестнадцать минут.

Чебыкин перестал трогать приклад. Руки легли на цевьё и на рукоятку, и пальцы заняли свои места, и автомат перестал быть предметом и стал частью тела. По всей траншее рота готовилась: щелчки затворов, звяканье подсумков, кто-то проверял гранаты в подсумке, кто-то наливал из фляги в ладонь и мочил лицо. Жара. Даже в пять утра степь дышала теплом, накопленным за вчерашний день, и к полудню будет сорок, и если к полудню