Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

маленькая, приземистая, с бортовой бронёй в тридцать миллиметров. За танками песчаный вал, за валом лес. Тихо. Птицы. Запах сосновой смолы и машинного масла.

У навеса ждали двое: Устинов и подполковник. Устинов Дмитрий Фёдорович, нарком вооружений, назначенный в июне сорок первого, за тринадцать дней до войны, и за тринадцать месяцев с тех пор не спавший, кажется, ни одной ночи полностью, потому что на нём были все заводы, все планы, все срывы планов, и каждый срыв проходил через его кабинет. Тридцать три года, худой, с ввалившимися щеками, с привычкой говорить короткими фразами: на заводе длинная фраза потерянная минута, и Устинов это усвоил. Сталин видел его на совещаниях, слышал его доклады, знал его цифры, но на полигоне с ним не был ни разу, и на полигоне человек другой, чем в кабинете, потому что в кабинете он докладывает, а на полигоне показывает, и разница та же, что между чертежом и деталью.

Подполковник плотный, загорелый, с орденом Красной Звезды. Стоял расставив ноги, руки за спину. Строевой, не штабной, и полигонная служба для него передышка между фронтами.

— Товарищ Сталин, — сказал Устинов. — Подполковник Рябцев, начальник учебного центра. Курсы противотанковых расчётов. Выпуск каждые три недели, тридцать расчётов.

Сталин пожал руку подполковнику. Рябцев пожал крепко, по-строевому, глядя прямо, и рука у него была сухая и жёсткая.

— Покажите.

Рябцев повёл их к стрельбищу. На огневом рубеже лежали четверо, два расчёта по два человека: стрелок и заряжающий. Все четверо были сержанты, молодые, в выгоревших гимнастёрках, и движения у них были автоматические, отработанные, без суеты, не первый десяток выстрелов и не второй. Трубы лежали рядом, на брезенте: знакомые, те самые, что Сталин видел в мае сорок первого, но теперь серийные, с заводской маркировкой на корпусе, с прицелом, с ремнём. Не опытные образцы, а оружие.

— Первый расчёт, к бою, — скомандовал Рябцев.

Стрелок поднял трубу на плечо. Заряжающий вложил гранату с казённой части, хлопнул стрелка по каске — готов. Стрелок прицелился. До тройки сто пятьдесят метров. Выстрел: хлопок, шипение, дымный след, удар. Борт тройки, тонкий, тридцать миллиметров, прошит насквозь. Сталин подошёл, посмотрел. На входе отверстие с два пальца, оплавленное. Внутри корпуса рой застывших металлических капель на стенках, оплавленные борозды по днищу. Экипаж бы не выжил.

— Второй расчёт.

Выстрел по четвёрке. Башня, лобовая проекция, пятьдесят миллиметров. Попадание. Пробитие. Второй выстрел опять по четвёрке, корпус, шестьдесят миллиметров. Пробитие, но неполное: струя вошла, но не прошла насквозь, застряла в броне. Рябцев пояснил: угол встречи, граната легла косо, шестьдесят миллиметров под углом, это все семьдесят пять. Предел. Третий выстрел — мимо. Стрелок выругался сквозь зубы, потом увидел, кто стоит за его спиной, и замолчал.

Сталин смотрел на стрелка, и стрелок не видел, что Сталин смотрит на него не как вождь на бойца, а как сержант на сержанта. Волков знал эту трубу. Не эту, другую, из его времени, легче, точнее, с оптическим прицелом, с тандемной боевой частью, пробивающей метр стали, но принцип тот же: ложишься, прикладываешь, ведёшь, жмёшь. Тело помнило. Руки помнили. И когда Рябцев сказал «может, ещё один расчёт покажем?», Сталин сказал:

— Дайте.

Рябцев не понял. Устинов понял и замер на полушаге. Сталин снял китель, отдал охраннику, лёг на брезент рядом со стрелковой позицией. Взял трубу. Тяжелее, чем та, которую он помнил, килограммов семь, а та была четыре, но баланс тот же, центр тяжести чуть впереди плеча, приклад в правую ямку, левая рука на цевье. Заряжающий, молодой сержант, стоял над ним, держа гранату обеими руками, и не двигался, потому что не знал, что делать: вложить гранату и хлопнуть Верховного Главнокомандующего по каске или ждать разрешения.

— Заряжай, — сказал Сталин.

Сержант вложил гранату. Не хлопнул. Сказал тихо:

— Готов.

Чешская тридцать восьмая, сто двадцать метров, борт. Сталин выровнял мушку на середине корпуса, задержал дыхание — привычка пехотинца, бесполезная для гранатомёта, но тело делало то, чему научилось, — и нажал спуск. Хлопок, толчок в плечо, дымный след. Попадание. Борт пробит. Тридцать миллиметров для кумулятивной струи как бумага.

Сталин встал, отряхнул гимнастёрку. Рябцев смотрел на него и не знал, куда девать лицо. Устинов смотрел иначе — он не удивлялся, он запоминал, потому что история про то, как Сталин лично стрелял из РПГ, через неделю обойдёт все заводы наркомата, и каждый рабочий, штампующий трубу или точащий конус, будет знать, что вождь стрелял из того, что он сделал, и попал.

— Пойдёмте, — сказал Сталин.

Они пошли к навесу, где стояли складные стулья и стол с графином. Охрана осталась у стрельбища. Рябцев ушёл к своим расчётам. Устинов сел напротив, достал блокнот. Сталин налил воды, выпил, поставил стакан.

— Сколько в месяц?

Устинов открыл блокнот, хотя цифры знал наизусть, блокнот был для точности, не для памяти.

— Ковров — двести сорок труб в июле. Тула — триста десять. Ижевск выходит на линию в октябре, план — четыреста. Итого к ноябрю — девятьсот пятьдесят в месяц. К январю, если Ижевск выйдет на проектную, — тысяча.

— Гранаты?

— Три тысячи двести в июле. К осени — пять тысяч. Узкое место — медный конус. Медь нужна на гильзы, на электротехнику, на двигатели. Конкуренция за прокат. Я поставил приоритет, но приоритет не увеличивает количество меди в стране.

Сталин слушал и считал. Тысяча труб в месяц к январю. За год двенадцать тысяч. Плюс те, что уже есть. Минус потери в бою процентов пятнадцать-двадцать в месяц от числа в строю, по опыту первого года. К лету сорок третьего в войсках будет восемь-десять тысяч труб. На каждый стрелковый батальон по три-четыре расчёта. Уже не диковинка. Уже система. Каждый немецкий танк, который выйдет на пехоту, будет знать, что пехота может ответить.

— Дмитрий Фёдорович, — сказал Сталин. — Немцы захватили образец РПГ год назад. Труба и граната. Целые.

Устинов кивнул. Он знал.

— Сколько им нужно времени, чтобы сделать свой?

Устинов подумал. Не долго, секунд пять, ровно столько, сколько нужно человеку, который знает ответ, но хочет убедиться, что ответ верный.

— Обратная разработка — три-четыре месяца. Испытания — два-три. Серия — ещё три-четыре. Итого — к весне сорок третьего у них будет опытная партия. К лету — серия.

— Согласен, — сказал Сталин. — К лету. Может, раньше.

Он знал точнее, чем Устинов. Он знал, что в той истории, которая была записана в учебнике, немцы сделали «Фаустпатрон», одноразовый, проще, дешевле, массовее. Не скопировали чужое, а придумали своё, и придумали лучше для массовой войны: не многоразовая труба, а одноразовая, которую