тыловиков нужно, – поддержал Михаила лежавший поблизости сослуживец.
– Вот поэтому я ему этот ящик и предложил, – повернулся к солдату Дронов, подтверждая слова того. – Так в «эмку» к нему и поставил.
– А лейтенант наш это увидел и смертельно на тебя обиделся, – перебил Михаила товарищ, – что не он тот коньяк комбату поднес и выслужился перед ним, а простой рядовой.
Дронов закивал в ответ и стал разводить руками в знак согласия со словами бойца.
– Так вот оно что! – пронеслось по поляне.
– Теперь ты ему враг на век, – заметил кто-то из солдат. – Наш взводный, как бы это сказать, человек не очень порядочный.
– Да-да, другие своих солдат уважают, а этот все время отдельно от нас. Считай, и не появляется, – поддержал разговор еще один боец.
– И вообще всю службу за него Крылов несет. Ему давно пора офицерское звание дать и поставить взводом командовать, – добавил кто-то в стороне.
– Из него точно хороший командир получится! – заключил солдат на краю поляны.
– Держись, Миша. Мы тебя в обиду не дадим, – снова вмешался товарищ Дронова.
– Только странно, – негромко заговорил тот боец, что хвалил помкомвзвода Крылова, – лейтенант наш тоже из пехоты в батальон попал после ранения, как и все мы. Кажись, наш он, такой же. А ведет себя как не родной.
– Да какая там пехота! – оборвал его Михаил. – Не был он на фронте! Ранение получил, когда в эшелоне ехал. Под бомбежку попал. И в бою ни разу не был.
Несколько солдат после этих слов приподнялись на локтях и едва не вскочили на ноги от услышанного.
– Значит, пороху он не нюхал, – заметил один из них, – а ведет себя как бывалый фронтовик.
– Вот то-то и оно! – заключил Дронов и поднял глаза к небу, начав разглядывать что-то в облаках.
– А я предлагаю поставить командиром взвода нашего Витьку, – резко перебил всех и внес новую интонацию в разговор самый пожилой солдат подразделения, до этого момента почти не принимавший участия в разговоре своих товарищей. – Его ведь куда-то учиться отправляют?
– Витек, так это правда? Уезжаешь от нас? – лежавший на траве по соседству боец повернулся к мальчику и тем самым вынудил всех присутствующих снова переключиться на юмористическую тему, которая почти всегда начиналась снова, когда речь шла о жизни их юного сослуживца.
– Говорят, на офицера учиться будешь? – произнес с другой стороны поляны солдат-балагур.
– Как на офицера? – не понимая саркастического уклона темы беседы, удивился один из солдат.
– Да вот не хватает, понимаешь, грамотных командиров, поэтому командование решило всех сынов полка собрать с фронта и отправить на учебу, – снова давил юморил балагур. – Считают, что из них лучшие начальники будут получаться.
– И что? Нашего Витьку в военное училище отправляют? – не поняв шутки, ответил удивленный солдат. – Так их там всего по полгода учат и на фронт!
– Правильно! – ответил балагур, повернулся к собеседнику с видом осведомленного человека. – Витька к нам в батальон уже в конце года младшим лейтенантом вернется.
Ничего не понимающий солдат заерзал на траве, переводя взгляд то на юного бойца, то на говорившего с ним, то на Дронова, пытаясь разобраться в сути разговора и не реагируя на юмор.
– Так ему только одиннадцать лет будет! Какой из него офицер? – выпучив глаза, он посмотрел на Витю, который, в свою очередь, сам едва сдерживал разбиравший его смех. – У него и образования нет, подходящего для учебы.
– Суворовское училище называется, – сказал мальчик, смеясь и хватаясь за живот.
– Ну, что я тебе говорил! – резко приподнялся на локтях и посмотрел на ничего не понимающего солдата балагур. – А ты все не веришь.
По поляне громом прокатился солдатский хохот, от чего боец с низким порогом чувства юмора обвел всех глазами и, поняв, что над ним подшутили, отвернулся, едва сдерживая улыбку, со словами:
– Да ну вас.
Довольный очередным вниманием к себе, мальчик одарил добрым взглядом излишне простого по характеру солдата и посмотрел на Дронова, который что-то упорно пытался рассмотреть высоко в небе.
– А когда тебе ехать туда? – спросил Витю самый пожилой солдат взвода.
– Фельдшер в батальоне сказала, что меня должны на медицинскую комиссию вызвать, – ответил ему ребенок. – Только когда это будет, я не знаю. Но она сказала, что вот-вот.
– Значит, уедешь от нас? – с грустью в голосе произнес солдат, не скрывая отцовской привязанности к юному бойцу, которую испытывали почти все, кто давно и хорошо знал мальчика.
– Да, – тихо сказал Витя, по-детски не до конца понимая наваливавшуюся на его сослуживцев грусть из-за его скорого отъезда, – сказали, что в такие училища парней, как я, набирают, чтобы потом офицерами сделать.
– Это правильно, – также тихо ответил ему пожилой солдат. – Не место детям на войне.
Мальчик снова откинулся на спину и надвинул на лицо пилотку, пряча глаза от яркого палящего солнца, только что появившегося из-за медленно плывущего в сторону облака. Разморенный, уставший за день, Витя почти сразу же стал погружаться в дремоту, медленно прокручивая в голове слова заезжего офицера из штаба фронта, поведавшего ему и комбату Токмакову историю про существование в глубоком тылу Суворовских училищ. В них без каких-либо экзаменов зачисляли и впоследствии обучали детей-сирот и детей командиров частей Красной армии, погибших на войне. Описание неведомых доселе никому в батальоне учебных заведений военного профиля для подрастающего поколения открыло перед ребенком новую, широкую перспективу. Он закончил слушать рассказ штабного офицера с ощутимым биением сердца в груди, осознавая, что впереди его ждет нечто радостное и счастливое. Широко открытыми глазами он оглядывал командира батальона, начальника штаба, отца, ожидая от них услышать слова согласия на его возможную отправку на учебу в описанное училище. А улыбающийся Токмаков засмеялся тогда, чего никогда за ним не наблюдалось, и, махнув рукой в сторону мальчика, громко, во всеуслышание сказал:
– Ладно! Буду в штабе фронта – разузнаю все там. Быть тебе, рядовой Осокин, офицером.
Лежа на траве и вспоминая тот день, а потом и возвращение комбата в расположение, лицо Вити медленно расплывалось в широкой улыбке, которую никто не мог видеть из-за пилотки на его лице. Он предвкушал для себя открывающуюся перспективу, почти нисколько не жалея о том, что уже очень скоро сможет покинуть ставший для него родным отдельный батальон связи.
– «Рама»! Точно «рама»! – услышал мальчик взволнованный голос Дронова, который уже несколько минут пристально всматривался в небо, пытаясь там что-то увидеть. – Ну-ка, мужики, гляньте-ка. Точно видно – «рама».
– Да, – произнес пожилой солдат, – она самая.
– А чего она над нами висит? – спросил еще один боец, тоже сосредоточивший взгляд на парящем в воздухе немецком самолете-корректировщике.
Дронов встал, приложил ладонь ко лбу, заслоняя глаза от солнца, и снова начал вглядываться в редкие облака, комментируя увиденное и озвучивая
