Евгений Жирнов в одной из статей писал, что «в тюрьме даже во вред себе он продолжал вести себя по-прежнему – прямолинейно с элементами объяснимой грубости. Говорят, что, когда его пришел допрашивать новый генеральный прокурор СССР Руденко, Абакумов спросил: «Ну что, Никита теперь стал у нас самым главным?» «А как ты узнал?» – поразился Руденко. «Ну, кто же, кроме него, мог назначить тебя, мудака, генеральным прокурором?» Руденко взвился от обиды и, покрасневши, прекратил допрос Абакумова и сразу же выскочил из камеры.
А до этого эпизода во время допроса Руденко поинтересовался у Виктора Семеновича его взаимоотношениями с Берией. На что Абакумов сухо ответил: «На квартире и на даче с Берией я никогда не бывал. Отношения у нас были чисто служебные, официальные и ничего другого».
И все же Руденко и следователи в протоколах в угоду власть предержащим назовут его членом банды Берии, который, скорее, был завистником и врагом молодого министра, чем его другом. Что же касается осужденного, то он понял одно – его жизнь стремительно приближается к тому состоянию, когда смерть начинает казаться наиболее заманчивой перспективой, нежели невыносимые условия камерной жизни с хулиганствующими следователями-садистами. Чем ближе человек подходит к жизненному обрыву, тем почему-то сильнее неодолимое желание оглянуться на свой пройденный путь. И вот уже перед полуприкрытыми из-за болей в теле от побоев глазами медленно стали перемещаться картины Хамовников двадцатых годов, – семья, уставшие мать с отцом, возвращающиеся с работы, брат и сестра. Проплыли эпизоды катания на санках у Новодевичьего монастыря, казармы Сумского полка с большим плацем и конюшнями, горластая революционная солдатня, выступления говорливых комиссаров, – он стоит и слушает их порывистые речи.
Потом тридцатые годы с их большими переменами в жизни страны и лично его – Виктора Абакумова. Ростов-на-Дону и снова Москва. Начало войны и, наконец, СМЕРШ – его родное ведомство, которому он многим обязан. Проплывали мимо его победы в поединках с абвером и Цеппелином, участники и дирижеры этих тайных поединков. Нет, он не обижался, что его подчиненные – начальники управлений контрразведки СМЕРШ фронтов стали по званиям вровень с ним – генерал-лейтенантами. Он всю войну проходил в погонах с двумя звездами. Серов – генерал-полковник, Меркулов – генерал армии, Берия – маршал Советского Союза. Обиду размыли обстоятельства места его нахождения в конце карьеры – чекиста, практика, знатока не оперативного ремесла, а искусства. Кто он сегодня – человеческий кокон, выброшенный злыми и невежественными неофитами на свалку. Теми, кто больше всего грелся у тела вождя на его даче и жировал за государственный счет продолжительными ужинами, а теперь запели по-другому. В каждом из них заговорила валаамова ослица, потому что надо отмываться от грехов и даже крови.
«Понимаю, я попал под жернова тогда, когда Огольцов отказался от должности министра. Зачем я согласился? Мне бы хватило славы за СМЕРШ. Но по-другому поступить не мог – доверие Сталина! Ему я верил, как себе. Но он не поверил мне, а взял за истину блеянье этого никудышного человечка Рюмина. Окружение вождя – о, как я ненавижу вас, заглядывавших в рот Хозяину и ждущих его последнего вздоха. Дождались! Вы – шакалы, теперь будете грызть друг у друга глотки. Берия – это первый политический и физический труп. За ним последуют другие – коротконогий Никита способен на длинные подлости. Я сегодня, как никогда ранее, свободен во времени, хотя и привязан к нему, так как время для меня – возможность. А есть ли она у меня? Не верю, чтобы расстреляли министра госбезопасности СССР – не за что! Какой я государственный преступник? В навязанном нам «деле врачей» я сделал то, что должен был сделать нормальный человек – не поверил в заговор. И вот уже корни страшного преступления с намерениями якобы физического истребления правительства обнаружены в МГБ. Арестованы мои добросовестные замы, мои боевые товарищи по работе в СМЕРШе. Разве мог я их оговорить, – это было бы предательство. Тогда я стал бы презирать себя. Теперь перед Богом и своей совестью я чист. Отклонил обвинения в свою сторону и отверг, отринул, оттолкнул ложь и напраслину по адресу товарищей по чекистскому цеху».
А вообще Абакумов, как и все его предшественники – руководители органов госбезопасности, заранее мог и должен был бы считать себя обреченным, потому что рано или поздно Сталин принимал очередное решение, что ему нужен новый человек, более пугливый, менее напористый, чем Виктор Семенович. Он не любил, когда руководители Лубянки долго засиживались. Считал, что они со временем теряют нюх, у них слабеет хватка, падает рабочее рвение, и они успокаиваются на достигнутом, живя вчерашними победами. Еще он всегда опасался, что хозяева Лубянки обрастают широкими связями, становятся слишком авторитетными, а потому и достаточно влиятельными личностями. Настал момент, когда вождь стал подыскивать замену Абакумову, как это делал и с другими столпами ЧК. Сценарий был всегда один – появлялись письма-пасквили. Поэтому рюминское или чье-то другое письмо было ожидаемым. После сталинского рыка в адрес бывшего министра смерть Абакумова стала физическим фактом.
Судоплатов П.А., незаслуженно просидевший по прихоти Хрущева 15 лет в тюрьме, вспоминал, что, несмотря на некоторые натянутости во взаимоотношениях с Абакумовым, он встал на его защиту:
«В 1990 году меня вызвали в качестве свидетеля, когда его (Абакумова. – Авт. ) дело проверялось военной прокуратурой; я изменил свое мнение о нем, потому что, какие бы преступления он ни совершал, он заплатил за все сполна в тюрьме. Ему пришлось вынести невероятные страдания (он просидел три месяца в холодильнике в кандалах), но он нашел в себе силы – не покориться палачам. Он боролся за жизнь, категорически отрицая «заговор врачей». Благодаря его твердости и мужеству в марте и апреле 1953 года стало возможным освободить всех арестованных, замешанных в так называемом заговоре, поскольку именно Абакумову вменялось в вину, что он был их руководителем».
Об аресте Берии написано много, здесь же другая тема исследования. Участие же Маленкова в смещении Берии было отмечено в народе появлением поговорки: «Берия, Берия, вышел из доверия, и товарищ Маленков надавал ему пинков». Но надо отметить, что «от Хрущева получил пинков и товарищ Маленков», а потом очередь дошла и до самого архитектора «всесоюзной оттепели», оказавшейся на самом деле «болезненным насморком». Его тоже вытолкнули на обочину политического большака.
Новый Генеральный прокурор Роман Руденко после окончания следствия позвонил из Ленинграда в Москву Никите Хрущеву:
– Что будем делать дальше, Никита Сергеевич?
– Кончать его надо, – по-бандитски ответил тот, кто провозгласил себя чистым и незапятнанным в сталинских репрессиях, облачившись в тогу критика культа личности… Начинались новые мучительные экзекуции над людьми и неудачные эксперименты над страной в ходе так называемой «хрущевской оттепели». Некоторые сегодняшние говорящие головы на ТВ твердят: так он же выпустил многих наших соотечественников из заключений. Ну, что можно на это ответить, – Берия тоже отметился подобным либерализмом сразу же по приходе в НКВД на смену Ежову и после смерти Сталина, но он остался и останется Берией. Много архивных документов, уличавших его в кровавых делах в Москве и на Украине, по оценке некоторых видных историков, Хрущев уничтожил, однако, наверное, еще остались архивы, ждущие своего часа. Адептам защиты «кукурузника» будет стыдно, если они откроются.
Мало кому известно, что родной брат Виктора Семеновича – Иаков Абакумов был протодиаконом, который во время молебна в Елоховском соборе молился за «первоверховного вождя Иосифа». Это случилось 4 ноября 1941 года, в день праздника Казанской иконы Богоматери. Храм был переполнен. По словам очевидца: «Такое я услышал впервые! Обладатель низкого звучного баритона, отец Иаков Абакумов начал:
«Богохранимой стране Российской, властем и воинству ея… и первоверховному Вождю…» И вдруг десятками сотен голосов грянули молящиеся, заглушив отца Иакова: «Многая лета!!!»
Священники молились за победу советского оружия с первых дней войны. В одном из журналов «Московская патриархия» за 1945 год было опубликовано стихотворение архиепископа Фотия, который предрекал гибель гитлеровской Германии в начале войны. Его труд заканчивался такими словами: «Не страшен Гитлер нам, ни Гесс, Христос Воскрес. Христос Воскрес!»
Что касается богоборчества, то оно при Хрущеве набрало новые обороты. Он действительно освободил из ГУЛАГа заключенных, но кого в первую очередь? Ведь лучшая часть интеллигенции, духовенства, крестьянства была истреблена еще в 20–30-е годы. Вышли на волю левые недобитки, и именно они-то и начали оголтелую борьбу с религией. Взлетели на воздух уцелевшие в войну красивейшие соборы в Гродно, Витебске, Могилеве и в других городах Союза. Были закрыты тысячи православных церквей. Храмы превращали в базы, склады, мастерские. Мгарьский собор, что на Полтавщине в Лубнах, был превращен в складское помещение. По иконам и фрескам солдаты стреляли, упражняясь попасть в глаз святому. Это было в конце 50-х годов. Автор видел эту картину до реставрации собора. Детей духовенства снова не принимали в вузы. Посещающих церкви комсомольцев исключали из членов ВЛКСМ. В некоторых городах при Хрущеве даже возобновились сцены сожжения икон на площадях.
