Но в случае с левыми коммунистами проблема крылась не только, или даже не столько в плохом знании теоретических доктрин или отрицании тактики партии. Напротив, в рядах «левых» было много подкованных марксистов и даже ленинистов. Сам Ленин вспоминал, как в ходе партийной дискуссий один из молодых «москвичей» («москвичами» называли левых в силу их главенства в московском аппарате) в пылу спора воскликнул: «Я стою на старой позиции Ленина!»[507]
Надо заметить, что молодой оратор был несомненно прав — он действительно стоял на старой позиции Ленина. Но сама позиция Ленина претерпела к тому моменту определенную трансформацию. Лидер большевиков выступал против революционной войны, за переговоры с Германией, за заключение мира — пусть и аннексионного и сепаратного.
* * *
Вторая точка зрения на брестский вопрос в партии большевиков — точка зрения Ленина и его сторонников, — заключалась в необходимости скорейшего выхода из войны. «В том-то и беда, что москвичи хотят стоять на старой тактической позиции, упорно не желая видеть, как изменилась, как создалась новая объективная позиция», — писал лидер большевиков[508]. «В данный момент лозунг революционной войны со стороны России означал бы либо фразу и голую демонстрацию, либо равнялся бы объективно падению в ловушку…»
Ленин доказывал, что призыв к революционной войне сейчас — авантюра и абсурд. России нечем воевать: «Армия чрезмерно утомлена войной; …положение германцев на островах Балтийского моря настолько хорошо, что при наступлении они смогут взять Ревель и Петроград голыми руками. Продолжая в таких условиях войну, мы необыкновенно усилим германский империализм, мир придется все равно заключать, но тогда мир будет худший, так как его будем заключать не мы», — говорил Ленин[509].
В «Тезисах по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионного мира» глава РСДРП(б) отвечал на обвинения в оппортунизме: «Говорят, что мы прямо «обещали» в ряде партийных заявлений революционную войну, и что заключение сепаратного мира будет изменой нашему слову. Это неверно. Мы говорили о необходимости «подготовлять и вести» революционную войну для социалистического правительства в эпоху империализма; мы говорили это, чтобы бороться с абстрактным пацифизмом, с теорией полного отрицания «защиты отечества» в эпоху империализма… но мы не брали на себя обязательства начинать революционной войны без учета того, насколько возможно вести ее в тот или иной момент.
Мы и сейчас безусловно должны готовить революционную войну. Мы выполняем это свое обещание… Но вопрос о том, можно ли сейчас, немедленно вести революционную войну, следует решить, учитывая исключительно материальные условия осуществимости этого. <…> Нет сомнения, что наша армия в данный момент и в ближайшие недели (а вероятно, и в ближайшие месяцы) абсолютно не в состоянии успешно отразить немецкое наступление, во-1-х, вследствие крайней усталости и истомления большинства солдат, при неслыханной разрухе в деле продовольствия, смены переутомленных и пр.; во-2-х, вследствие полной негодности конского состава, обрекающей на неминуемую гибель нашу артиллерию; в-3-х, вследствие полной невозможности защитить побережье от Риги до Ревеля, дающей неприятелю вернейший шанс на… обход большой части наших войск с тыла, наконец на взятие Петрограда. <…> Дело социалистической реорганизации армии… только-только начато… На создание действительно прочной и идейно-крепкой социалистической рабоче-крестьянской армии нужны, по меньшей мере, месяцы и месяцы»[510].
Ленин утверждал, что Советской России требуется передышка, выход из войны для решения множества внутренних вопросов. Он говорил, что недопустимо погубить страну — даже ради Мировой революции, и тем более ради Мировой революции. «Стоящие на точке зрения революционной войны указывают, что мы этим самым будем находиться в гражданской войне с германским империализмом и что этим мы пробудим в Германии революцию, — писал партийный лидер. — Но ведь Германия только еще беременна революцией, а у нас уже родился вполне здоровый ребенок — социалистическая республика, которого мы можем убить, начиная войну. <…> Конечно, тот мир, который мы заключим, будет похабным миром, но нам необходима оттяжка для проведения в жизнь социальных реформ (взять хотя бы один транспорт); нам необходимо упрочиться, а для этого нужно время… Конечно, мы делаем поворот направо, который ведет через весьма грязный хлев, но мы должны его сделать. Если немцы начнут наступать, то мы будем вынуждены подписать всякий мир, а тогда, конечно, он будет худшим»[511].
В отношении «экспорта» революции в буржуазные страны Ленин громил позиции левых коммунистов, не стесняясь в выражениях. Он называл нелепостью и вздором идеи свергнуть империализм вмешательством извне, без учета внутренних условий и степени зрелости классовой борьбы в той или иной стране. Он называл безумцами или провокаторами людей, которые считали, «что революция может родиться в чужой стране по заказу». «Мы пережили за последние 12 лет две революции. Мы знаем, что их нельзя сделать ни по заказу, ни по соглашению, что они вырастают тогда, когда десятки миллионов людей приходят к выводу, что жить так дальше нельзя»[512].
Кроме прямого аргумента о невозможности принести революцию в другие страны на штыках иностранной армии, лидер большевиков указывал и на то обстоятельство, что революционная война в текущих условиях просто невозможна. По сути она являлась бы продолжением империалистической войны против Германии в союзе с империалистической же Антантой. «Говорят, — писал Ленин, — что немецкие противники войны из социал-демократов стали теперь «пораженцами» и просят нас не уступать германскому империализму (такая трансформация в Германии действительно произошла, несмотря на то, что с началом Первой мировой социал-демократы Германии позабыли все ранее достигнутые между коммунистами договоренности — Д.Л.). Но мы признавали пораженчество лишь по отношению к собственной (выд. — Д.Л.) империалистской буржуазии, а победу над чужим империализмом… в фактическом союзе с «дружественным» империализмом, мы всегда отвергали, как метод принципиально недопустимый и вообще негодный»[513].
10. Особая позиция Троцкого: преподать Германии урок
Наконец, третья точка зрения по «брестскому вопросу» в партии большевиков — «ни войны, ни мира» — принадлежала Л. Троцкому и его сторонникам. Вот как описана история ее появления в работах самого Троцкого: «К этому моменту переговоры достигли той стадии, когда перерыв стал необходим (речь о заседании 18 января, на котором Гофман предъявил делегации карту с германскими требованиями — Д.Л.). Все притязания немцев были оглашены, и оставалось выждать, какое это произведет впечатление на Западе и внутри РСФСР, где уже начинали выявляться разногласия как внутри партии большевиков, так и между обеими правительственными партиями…»
«О подписании мира в этот момент речи быть не могло, да и не было… повсеместно упорно держалась сплетня о том, что большевики являются агентами Германии и разыгрывают в Бресте комедию с заранее распределенными ролями. Об этом усердно трубили как антантовские газеты, так и буржуазная и соглашательская печать в России. <…> Клеветническая кампания еще усилилась в связи с разгоном Учредительного Собрания. Подписание мира в этот момент явилось бы как бы подтверждением всех этих слухов и сплетен. В связи с этими обстоятельствами и возник впервые… план — объявить войну оконченной, но в то же время отказаться от подписания мира».
«Именно под влиянием этих соображений… я пришел в Брест-Литовске к мысли о той «педагогической» демонстрации, которая выражалась формулой: войну прекращаем, но мира не подписываем. Я посоветовался с другими членами делегации, встретил с их стороны сочувствие и написал Владимиру Ильичу. Он ответил: когда приедете, поговорим; может быть, впрочем, в этом его ответе было уже формулировано несогласие с моим предложением; сейчас я этого не помню, письма у меня под руками нет, да я и не уверен, сохранилось ли оно вообще»[514].
Троцкий считал «педагогическую» демонстрацию» осуществимой, исходя из предположения о неспособности Германии начать наступление — как в силу чисто военных причин (развал Восточного фронта, вызванный агитацией и братанием, плюс военное давление на Западе), так и в силу внутриполитических факторов — нарастающей германской революции. Как показала практика, он поспешил на несколько месяцев.
