«В феврале 1939 г., — вспоминал Кейтель, — мелодия «чешского вальса» закружила пол-Европы в стремительном танце. Газеты пестрели сообщениями об участившихся пограничных инцидентах, очередных притеснениях германского меньшинства в Богемии и Моравии. Берлин отправлял одну за другой ноты протеста в Прагу, из Чехословакии были отозваны немецкий посол Фридрих Айзенлор и военный атташе Генерального штаба Рудольф Туссен. Фюрер неоднократно заявлял, что уже сыт по горло и впредь не намерен терпеть творящиеся в Чехословакии безобразия. Я даже не сомневался в том, что вскоре предстоит так называемое «урегулирование проблемы остаточной Чехии»»[426]. Однако, несмотря на настойчивость Кейтеля, Гитлер «давал уклончивые ответы и не называл конкретные сроки проведения операции». Между тем главкому сухопутных войск В. Браухичу был отдан приказ о проведении «акции умиротворения» в связи с нетерпимым положением германских меньшинств. 12 марта Гитлер подписал предварительный приказ по сухопутной армии и люфтваффе о приведении войск в полную боеготовность и предполагаемом вступлении на территорию Чехии 15 марта в 06.00 часов. Однако вплоть до дня «X» войскам запрещалось приближаться к государственной границе рейха ближе чем на 10 км[427].
Германские войска уже направлялись к границам Чехо-Словакии, а английский посол в Берлине Н. Гендерсон считал и намеревался (но не успел) сообщить об этом в Лондон, что полное политическое и экономическое подчинение этой страны Германии произойдет в ближайшие один-два года. «Последнее, может быть нам и не по вкусу, но с географической точки зрения это неизбежно», — полагал он и рекомендовал, поскольку Германия уже обладает экономическим и политическим превосходством в Центральной и Восточной Европе, «в какой-то степени признать этот факт… если мы желаем установить с ней взаимопонимание»[428]. Возможно, такое неведение посла относительно ближайших планов Германии было связано с завесой секретности, которой они были окружены, но может быть, являлось и отражением позиции лондонского руководства, страшившегося военного столкновения с Германией и выдававшего желаемое за действительное, т. е. политикой страуса, прячущего голову в песок в надежде спрятаться от опасности.
Майский, постоянно предупреждавший Москву с начала 1939 г. о готовности Чемберлена к Мюнхену № 2, сообщал 2 марта в НКИД о беседе с Чемберленом на приеме в советском посольстве: «Отвечая на мои вопросы о ближайших международных перспективах, Чемберлен стал развивать известные Вам «оптимистические тезисы» о том, что общая ситуация улучшается, что ни германский, ни итальянский народы войны не хотят, что Гитлер и Муссолини заверяли его в желании мирно развивать свои ресурсы и в том, что они очень боятся больших конфликтов. Я согласился с этим последним замечанием, но прибавил, что сейчас, как и раньше, они рассчитывают на блеф и бескровные победы. На это Чемберлен ответил, что «время для таких побед прошло»»[429]. Так что телеграмма Гендерсона полностью укладывалась в эти «оптимистические тезисы» лондонских руководителей.
К 13 марта Гитлер вполне был готов к тому, чтобы разрубить ненавистный для него «чехо-словацкий узел». Об этом, в частности, тогда говорил высокопоставленный чиновник МИД Германии П. Клейст в беседе с немецким журналистом. Намерение «ликвидировать оставшуюся часть Чехословакии», по его мнению, имело две причины: во-первых, «принятое в Мюнхене решение чехословацкого вопроса рассматривалось с самого начала с точки зрения политики рейха как неудовлетворительное», во-вторых, необходимо было «создать в самом срочном порядке такое положение в Восточной и Центральной Европе, которое окончательно исключало бы все источники опасности для Германии в перспективе предстоящей схватки на Западе». Акция против Чехословакии, по словам Клейста, предусматривала «присоединение Чехии к Германии, создание Словакии под исключительным влиянием Германии»[430]. Для начала этой акции нужен был лишь предлог. И его, как ни странно, дала Прага.
В конце февраля — начале марта в Чехо-Словакии обострился внутриполитический кризис. Отношения между центральным пражским правительством и правительствами автономной Словакии и Подкарпатской Руси (Карпатской Украины), подозревавшими Прагу в желании вернуться к прежнему положению дел, становились все напряженнее. В чешских правительственных кругах все явственнее звучала мысль о силовых методах решения ситуации, прежде всего что касается Словакии, чтобы не допустить распада государства. В конце февраля несколько министров центрального правительства сошлись на тайное совещание, где по предложению генерала А. Элиаша было решено начать активные действия против словацкого сепаратизма. При этом пражские политики зондировали возможность такого решения вопроса в Берлине, который однако внешне занял позу невмешательства во внутричехословацкие проблемы, хотя в действительности приветствовал такой оборот дела и даже, как считают некоторые исследователи, подталкивал пражские власти в указанном направлении. Намеченные в Праге меры стали осуществляться в начале марта.
К этому времени идея создания самостоятельного словацкого государства обретала все больше сторонников среди словацких политиков. Прежде стоявший на позиции словацкого автономизма И. Тисо тоже склонялся к ней, но путь создания такого государства он представлял как эволюционный и без внешнего вмешательства[431]. Состоявшееся 3 марта заседание словацкого правительства заслушало сообщение Ф. Дюрчанского и М. Пружинского об их переговорах с Герингом и Геббельсом, которые обещали словакам поддержку лишь в том случае, если они пойдут на раскол Чехо-Словакии. Однако пока в Братиславе было решено, хотя и стремиться к провозглашению самостоятельного государства, но не поступать в этом вопросе опрометчиво. 7 марта в столицу Словакии прибыли гитлеровские эмиссары, которые советовали не колебаться и не мешкать с провозглашением самостоятельного государства. Тисо настаивал на личной встрече с Гитлером. Прага полнилась слухами о ситуации в Словакии. 9 марта пражское правительство отдало приказ генералу Гомоле ввести там чрезвычайное положение. Тисо и несколько словацких министров были смещены со своих постов. Жандармерия и войска в Братиславе заняли правительственные здания и опорные пункты вооруженных отрядов ГСНП, гардистов, более 200 радикальных представителей которых были арестованы. Ф. Дюрчанский бежал в автомобиле немецкого консула на другой берег Дуная и по венскому радио делал заявления о словацкой независимости. Тисо удалился в свой приход в Бановцах.
Гитлер же пришел к выводу, что настало время оказать поддержку своим сторонникам в Словакии не только словом, но и делом. Через дунайский мост с австрийской стороны в Братиславу переправлялись транспорты с немецким оружием, предназначенные глинковским гвардейцам. Уже 11 марта на братиславских улицах якобы для поддержания порядка появились вооруженные патрули СС. Пражское правительство отступило, когда осознало, что Гитлер приложил к событиям свою руку. «Вмешательство, которое предприняло чешское правительство, было довольно неловким, — вспоминал позже, находясь в эмиграции, словацкий генерал Р. Виест. — Возникли беспорядки, которыми воспользовались немцы»[432].
12 марта Гитлер пригласил в Берлин Тисо. 13 марта он в сопровождении Кармазина пересек государственную границу и прибыл в Вену, где его ожидал Дюрчанский. Вместе они самолетом отправились в Берлин. Сначала словаков принял Риббентроп, который начал разговор словами: «Я не вижу в Словакии никакого воодушевления по поводу провозглашения словацкой самостоятельности». Тисо на это ответил: «Вы правы, нам потребовалось бы по крайней мере два-три года, чтобы пополнить ряды нашей словацкой интеллигенции, которая бы затем заняла все места». Риббентроп возразил: «Хотя Вы в этом и правы, но кто Вам может гарантировать, что потом сложится политическая ситуация, которая даст Вам возможность сделать это. Сегодня — ситуация такова, и она, в конце концов, этого требует от Вас»[433]. Тисо попросил о встрече с Гитлером и был принят им в 18 час. 40 мин. Монолог фюрера продолжался примерно полчаса. Намекнув на претензии Венгрии, которая готова присоединить к себе всю Словакию, он заявил: «Речь идет о том, хочет или не хочет Словакия жить самобытной жизнью. Он от Словакии ничего не требует… Он пригласил Тисо, чтобы выслушать его решение. Речь идет не о днях, а о часах… если Словакия хочет стать самостоятельной, то он будет это усилие поддерживать и даже гарантировать…
Однако, если она будет колебаться или не захочет отделяться от Праги, то он предоставит судьбу Словакии ходу событий, за которые уже не будет отвечать». Тогда же Гитлер сообщил Тисо, что в ближайшие часы будут оккупированы Чешские земли и «господа в Братиславе будут избавлены от своих забот, поскольку далее уже не надо будет ломать голову над вопросом, распрощаться ли с Прагой немедленно или несколько позднее». Обращаясь к Риббентропу, Гитлер спросил, не хотели ли бы он что-либо добавить. Тот подтвердил, что решение должно быть принято не днями, а часами, поскольку «пришло известие о передвижении венгерских воинских частей у словацкой границы». После чего Гитлер выразил «надежду, что Словакия примет быстрое и ясное решение»[434].
