Читаем без скачивания Атлант расправил плечи. Часть II. Или — или - Айн Рэнд

«Если бы я не знал, что моя жизнь зависит только от моего разума и труда, — Риарден беззвучно обращался к веренице людей, протянувшейся через столетия, — если бы я не сделал своей высшей нравственной целью положить все физические и умственные способности на поддержание и улучшение собственной жизни, вам нечего было бы украсть у меня, нечем было бы поддержать свое существование. Вы оскорбляете меня не за мои грехи, а за мои добродетели. Вы сами называете их добродетелями, поскольку ваша жизнь зависит от них; они нужны вам, и вы не в состоянии разрушить мои достижения, вы можете завладеть ими только силой».

До Риардена донесся голос жигало от науки, разливавшегося соловьем.

— За нами власть, и мы это знаем. Ваши друзья — скупердяи, но мы умеем вести дела.

«Мы не обладаем властью, — беззвучно отвечал Риарден духовным предшественникам жигало, — и мы не живем по правилам, которые осуждаем. Мы полагаем способность производить добродетелью и видим в ней мерило ценности человека. Мы не извлекаем пользы из того, что считаем злом, нам не нужны грабители, чтобы руководить нашими банками, и не нужны воры для управления нашими домами или убийцы, чтобы защищать наши жизни. А вам нужны продукты человеческих способностей, хоть вы и называете дар производить эгоизмом и злом, и превратили уровень таланта человека в мерило его потерь. Мы живем тем, что считаем добром, и отвергаем то, что считаем злом. Вы же живете за счет того, что объявили злом, и отвергаете то, что является — и вы знаете об этом — добром…»

…Риардену припомнилась формула наказания, которому Лилиан хотела его подвергнуть, и которую он счел чудовищной, чтобы в нее поверить. Сейчас она предстала перед ним в полном свете как система мышления, образ жизни и шкала ценностей. Вот оно, наказание, требующее в качестве горючего добродетель жертвы. Изобретение им «Чудесного металла» использовано в качестве причины экспроприации сплава. Честь Дагни и глубина их чувства стали инструментом шантажа, перед которым порочность оставалась неуязвимой. А в народных республиках Европы миллионы людей держат в оковах по той причине, что они желают жить, по той причине, что их энергия выжимается подневольным трудом, по причине их способности кормить своих хозяев, по причине системы заложников, их любви к своим женам, детям и друзьям. Любовь, способности и удовольствия используются как основание для угроз и приманка для вымогательства. Любовь ведет к страху, потребности наказания, стремлению конфисковать… Там шантаж занял место закона, и спасение от боли, а не стремление к удовольствию, стало единственным побуждением к действию, единственным вознаграждением за достижение. Люди обращены в рабство только за то, что обладают жизненной силой и стремятся к радости. Таков тайный код, принятый в мире, и вот что служит ключом к его пониманию: сама любовь к жизни зависит от круговращения мучений, и только человеку, которому нечего предложить, нечего бояться. И тогда добродетели, делающие жизнь возможной, и ценности, придающие ей смысл, становятся орудиями разрушения, а все лучшее в человеке превращается в инструмент его агонии, и сама жизнь на земле теряет свой смысл.

«Ты жил по закону жизни, — раздался у него в голове голос человека, которого он не в силах был забыть. — Каков тогда их закон?»

«Почему мир смирился с этим? — думал Риарден. — Как жертвы могли согласиться с законом, провозгласившим их виновными уже самим фактом существования?..»

Жестокое внутреннее потрясение погрузило его в полное оцепенение, потому что со вспышкой мгновенного озарения он осознал, что сам поступил так же. Разве не он дал согласие на осуждение его на вечные муки? Дагни, подумал он, наше глубокое взаимное чувство. Шантаж, перед которым только порочность неуязвима. Не он ли некогда признал это порочностью? Не он ли первый швырнул ей в лицо все те оскорбления, которые сейчас сброд готов обрушить на нее публично? Не сам ли он принял как вину высочайшее счастье свой жизни, которое, наконец, обрел?

«Вы, не допускающий ни единого процента примесей в своем сплаве, — вещал у него в голове незабываемый голос, — кого вы допустили в святую святых своего нравственного закона?»

— …Итак, мистер Риарден, — донесся до него голос Ферриса. — теперь вы меня понимаете? Получим ли мы ваш сплав или выставим на всеобщее обозрение спальню мисс Таггерт?

Он не видел доктора Ферриса. Перед его мысленным взором с пугающей ясностью, словно под ослепительным скальпелем прожектора, раскрывались все тайны. Начиная с того дня, когда он впервые встретил Дагни. Прошло всего несколько месяцев как она стала вицепрезидентом «Таггерт Трансконтинентал». Риарден скептически относился к появлявшимся время от времени слухам о том, что железной дорогой управляет сестра Джима Таггерта. Тем летом, когда его все больше раздражали задержки и противоречивые проволочки в заказах на рельсы для нового участка дороги, которые Таггерт бесконечно подавал, отзывал и переделывал, кто-то подсказал Риардену: если он хочет, чтобы его переговоры с «Таггерт Трансконтинентал» дали практический результат, лучше всего решать все вопросы с сестрой Джима. Риарден позвонил ей в контору, чтобы добиться встречи в тот же день. Ее секретарь сказал, что мисс Таггерт будет на строительстве нового участка дороги сегодня после полудня на станции Милфорд, между Нью-Йорком и Филадельфией, где с радостью встретится с ним, если он пожелает. Возмущенный Риарден приехал на назначенное место. Он недолюбливал тех деловых женщин, с которыми сводил его бизнес, и ему казалось, что железная дорога — не самая подходящая работа для девчонки, высокомерной сестры главы компании. Он ожидал увидеть избалованную наследницу, использующую свое имя и пол вместо необходимых способностей, этакую холеную самку с выщипанными бровями, вроде дам, управляющих крупными супермаркетами.

Риарден вышел из последнего вагона длинного поезда, вдалеке от платформы Милфорд. Его окружали пересечения железнодорожных путей, грузовые вагоны, краны и экскаваторы, а у склона оврага рабочие готовили насыпь для нового участка путей. Риарден пошел было между путями к зданию вокзала, но остановился.

Он увидел девушку, стоящую на груде деталей, сложенных на открытой платформе.

Подняв голову, она смотрела на насыпь, и пряди спутанных волос развевались на ветру. Простой серый костюм казался тонкой металлической пленкой, облепившей стройную фигуру, четко вырисовывающуюся на залитом солнцем пространстве неба. В ее позе читались легкость и не осознаваемая ею самой надменная самоуверенность. Она пристально наблюдала за работой, явно в ней разбираясь. Она была на своем месте, и казалось, что наслаждение трудом — ее обычное состояние. Лицо девушки с ртом зрелой женщины светилось живым умом. А тело как будто интересовало ее лишь как инструмент, всегда готовый для любой практичной цели.

Если бы минуту назад Риардена спросили, как он представляет себе женщину своей мечты, он не смог бы ответить. Теперь, глядя на эту девушку, он понял, что именно ее образ преследовал его многие годы. Но он смотрел на нее не как на женщину. Позабыв, где находится и зачем приехал, он просто по-детски наслаждался мгновением, открытием неведомого и неожиданного; его не отпускало изумление, граничащее с шоком: слишком редко доводится видеть то, что любишь по-настоящему, любишь, принимая целиком, без изъятия. Он смотрел на нее с бессознательной улыбкой, как любовался бы статуей или пейзажем, испытывая несказанное наслаждение, неведомое ему дотоле чисто эстетическое удовольствие.

Увидев проходящего стрелочника, Риарден спросил у него, указав на девушку:

— Кто это?

— Дагни Таггерт, — ответил тот и зашагал дальше.

Риардену показалось, что эти слова пронзили его. На мгновение прервалось дыхание, а, вернувшись, наполнило тело тяжестью и неизбывной страстью. Он четко понимал, где находится, что значит имя Дагни Таггерт, ее положение в компании и обществе, но все это отступало на задний план, за пределы круга, в центре которого стоял он один, и единственной реальностью было его желание обладать этой женщиной сейчас же здесь, прямо на товарной платформе, в лучах солнца. Овладеть ею прежде, чем между ними будет сказано хоть одно слово, ознаменовав этим первый миг их встречи, потому что только так он сможет выразить все, потому что давно этого хотел…

Девушка повернулась: плавное движение головы, ее глаза… они встретились с глазами Риардена и замерли. Он был уверен, что она поняла смысл его взгляда, что он приковал ее. Но затем ее глаза скользнули дальше, и она заговорила с мужчиной, стоявшим рядом с платформой и делавшим какие-то пометки в блокноте.

На плечи Риардена тяжко рухнуло возвращение к реальности, во рту появился полынно-горький привкус вины. На мгновение он испытал чувство, пережить которое в полном объеме и выжить для человека невозможно: ненависть к себе, особо невыносимая оттого, что какая-то часть его существа отказывалась принять ее, тем самым лишь усугубляя горечь вины. Риардену был вынесен молчаливый приговор: в этом твоя натура, твоя порочность, ты никогда не мог противостоять постыдным желаниям. Приговор этот, ставший эхом единственного взгляда на внезапно обретенную красоту, звучал с такой ледяной жестокостью, что ему оставалась лишь последняя свобода — скрыться и презирать себя, не имея надежды избавиться от памяти, пока живы эта женщина и он сам. Риарден не мог бы сказать, как долго он простоял на путях, и какое опустошение оставил в его душе пролетевший шквал чувств. Единственным утешением было твердое решение, что девушка никогда не узнает о том, чего он хотел, глядя на нее.