class="p1">– Хорошо, – хрипло прошептала я, тяжело привалившись к перилам. – Хорошо, я уйду и больше вас не потревожу. Я умею признавать свои ошибки. Простите, если они принесли вам беспокойство… простите меня… за все.
Устало перевалившись через парапет, я тяжело спрыгнула вниз, но в последний момент не удержалась и неловко упала, едва не ткнувшись носом в землю. Пару секунд стояла на коленях, не видя никого и ничего, а затем медленно, неуверенно, с огромным трудом поднялась. И так же медленно поплелась прочь на подкашивающихся ногах, беспрестанно утирая струящуюся по лицу кровь и искренне желая только одного – упасть куда-нибудь и умереть, чтобы терзающая внутренности боль отпустила, наконец, этот изжеванный огрызок, и хотя бы ненадолго оставила меня в покое.
Сколько я шла и куда – не помню: дворцовый сад огромен, и даже за целый день невозможно пересечь его целиком. А я не смотрела, куда шла. Просто не видела. Поэтому брела, не разбирая дороги, и не слишком понимая, зачем вообще куда-то иду.
Мыслей внутри никаких не возникало – в душе царила оглушительная пустота. Впрочем, мне было все равно – я слишком устала, чтобы думать и размышлять. Слишком устала, чтобы просто гадать и даже просто переставлять одеревеневшие ноги, от которых не было никакого проку.
В какой-то момент на моем пути попался небольшой тихий прудик, которых в саду было полным-полно. Неглубокий и прозрачный, заключенный в идеально круглую каменную чашу, он даже утопиться не позволил бы как следует, если бы кому-то в голову пришла такая мысль.
Но у меня мыслей не было. И вообще ничего больше не было. Все, на что меня хватило, это бездумно утереть в очередной раз лицо и равнодушно стряхнуть с ладони многочисленные алые капли. Да… пока еще алые, потому что «синька» почему-то показываться не спешила. Не знаю, хорошо это или плохо, но в темноте хотя бы не было видно следов, которые отмечали мой рваный путь сквозь ночные заросли и мимо хорошо утоптанных дорожек. Тогда как по «синьке» найти меня было проще простого – она всегда фосфоресцировала. Так что, наверное, это и к лучшему: попадаться кому-то на глаза мне совсем не хотелось.
У пруда я стянула насквозь промокшую маску и тщательно умылась, испачкав некогда чистую воду и придав ей заметный розоватый оттенок. Ну и пусть. Авось, до утра никто не заметит. А там все и подживет… наверное.
Отерев лицо и с недоумением посмотрев на все еще красную руку, с которой быстро скатывались тягучие алые капли, я пожала плечами. Ну ладно. Может, и не заживет до утра. Правда, странно, что кровь не желает останавливаться. Обычно секунда-другая и все, а тут… видимо, ударили меня чем-то совсем неприятным. Чем – понятия не имею, я не маг, но узнавать, естественно, не у кого. Да и не хочется. Пусть бежит. Когда-нибудь наверняка засохнет. Хотя, конечно, с учетом этого нового обстоятельства умываться мне бесполезно.
Кинув под ближайший куст безнадежно испорченную маску, я мельком взглянула на свое страшноватое отражение, убедившись заодно в том, что стала счастливой обладательницей окровавленной рожи вместо привычной бледной физиономии. Потом так же равнодушно отвернулась, отбросила назад мокрые волосы. Убрала под рубашку некстати вылезший наружу амулет некромантов, чтобы не мешался. Запоздало подумала, что испачкала его тоже, но потом мысленно отмахнулась и решила: какая, к Айду, мне теперь разница? Все равно отмываться придется целиком. Потому что странные метаморфозы после общения с королем начали происходить не только с глазами и ноздрями – теперь кровь потихоньку сочилась из всех пор. Вон, рукава уже насквозь пропитались. А рубаха мерзко липнет к телу, будто я в ней только что выкупалась. С чего бы после таких новостей беспокоиться о чужом артефакте? Высохнет, не отвалится. А если даже отвалится, то наплевать. Что я, нового себе не найду?
Потом я побрела прочь, едва волоча ослабевшие ноги и упрямо цепляясь за каждый встреченный куст. Пачкая ветки, конечно же, но все еще никому (о чудо!) до сих пор не попавшись на глаза.
Потом меня внезапно замутило. А затем и вывернуло какой-то черной жижей под ближайшим кустом. Но после этого стало немного полегче, хотя слабость, разумеется, никуда не делась. Да и голову закружило сильнее. Видимо, от кровопотери.
Тем не менее, острой боли внутри больше не было. Успокоилась, сволочь, удовлетворилась проведенной работой и постыдно сбежала, не желая видеть результаты своих грандиозных трудов. Но меня это уже не волновало. Главное было – идти. Зачем, почему и куда – неважно, но идти, как будто движение могло меня спасти.
Как я вышла к дворцовым воротам, ума не приложу. Чего меня понесло в ту сторону – тем более, не знаю. Однако в какой-то момент, после изрядного блуждания по ночному саду, я уловила просвет, обрамленный толстыми мраморными колоннами, возле которых, как посланница небес, стояла чья-то оседланная и полностью готовая к дороге лошадь.
Хозяина не было. Стражей на воротах почему-то – тоже. Хотя свет в притулившейся у дворцовой стены караулке еще горел. Наверное, гонец собирался выехать среди ночи со срочной депешей. Или кто-то сильно спешил покинуть Скарон-Ол, не собираясь сердечно прощаться с хозяевами.
Совершенно не думая о том, что делаю, я в какой-то прострации выползла из тени, цапнула свободно висящий повод и забралась в седло. Не сама, конечно – меня едва хватило на то, чтобы сделать пять шагов навстречу; просто лошадь, видимо, была послушной и хорошо обученной… а может, я ее сослепу левой рукой погладила?.. но, как бы там ни было, добрая коняшка, едва поняв, что самостоятельно мне на нее не забраться, послушно легла на землю и охотно подставила спину.
Умница.
Потом я многого не помню. И даже представить себе не могу, как умудрилась удержаться в седле и проехать через весь Скарон-Ол посреди ночи, одна, лежа на шее испуганно всхрапывающей лошади, пока она послушно бежала прочь. Особенно не могу представить, как держала поводья и правила в забытьи, стараясь придерживаться одного направления, дабы не болтаться по городу, как на испорченной карусели – по кругу. Я вообще ничего не помню. Клянусь. Кроме тех редких эпизодов, когда замутненное сознание ненадолго прояснялось, а шум в ушах слегка стихал. Но и тогда передо мной мелькали лишь незнакомые дома и редкие огоньки горящих окон, за которыми проносились размазанные силуэты и совсем уж изредка слышались какие-то чужие голоса.
Как меня выпустили за ворота ночью, кто это сделал и по чьему приказу… видели ли стражи,
