— Нет, — очень вежливо и совершенно безжизненно. — Нет, благодарю, Гермиона.
…Всё равно, что карабкаться на стеклянную стену в скользящих туфлях, — подумалось ей.
В этих погасших бутылочно-зелёных глазах она не уловила ничего — там не было ни жизни, ни прежнего Гарри. Он смотрел мимо неё, на Драко. Багряные отсветы заката ушли из окон, и Драко лежал белый, как восковая статуя, со скрещёнными на груди руками, — как он спал всегда. И ей вспомнилось, как его рука выскользнула из её ладони там, в коридоре, как безвольно согнулись его пальцы…
«Есть люди, — сам собой всплыл в памяти голос Блейз, — которые будут сражаться за тебя, пока есть надежда. А есть и такие, которые сражаются и после того, как надежда умирает».
Слова вырвались прежде, чем она успела их удержать:
— Гарри, ты не пробовал?..
— Пробовал что? — озадаченно моргнул он в ответ.
— Говорить с ним, — пояснила Гермиона, переводя взгляд на юношу в кровати. — Разговаривать с Драко.
— По-моему, ты была здесь, — отозвался Гарри сухим, как зимний воздух, тоном, — когда мадам Помфри сообщила мне, что он уже ничего не слышит.
Гермиона вздрогнула. Разумеется, Гарри говорил с Драко. Там, в Румынии, он говорил и говорил без умолку, а потом просто тихо, сгорбившись, сидел подле Драко, пока не появились Сириус и Ремус и не оттеснили его. Затем она и Гарри, не проронив ни слова, смотрели, как Ремус склонился над Драко, приподнял его — и чуть ли не бросил снова на пол в коридоре. Вот тогда Гарри заорал в ярости, и Гермиона оттаскивала его, а Ремус с нечеловеческой силой массировал грудь Драко, бормоча заклинания, пока Драко не закашлялся, отхаркивая серебряно-чёрную кровь на одежду, и не начал дышать снова.
Но он не открывал больше глаз — ни тогда, ни потом, ни сейчас…
Замечание мадам Помфри о том, что Драко больше ничего не слышит, не было предназначено лично для Гарри, но он воспринял его именно так и замкнулся окончательно.
— Да, я знаю, что она сказала, — осторожно подтвердила Гермиона. — Но ты — другое дело. Ведь, чтобы говорить с Драко, тебе не нужно, чтобы он тебя слышал ушами. Ты можешь разговаривать мысленно.
— Он ушёл, — апатично возразил Гарри. — Там не осталось никого, с кем я мог бы говорить. Всё равно, что… говорить со стеной.
— Если ты и в самом деле так думаешь, — резко сказала Гермиона, — то почему ты здесь?
Уголок глаза Гарри дёрнулся, но больше юноша никак не прореагировал на её выпад. Он по-прежнему рассматривал свои руки. Тёмный извив шрама на правой ладони был виден так чётко, как будто его нарисовали чернилами.
— Ты можешь попытаться, — настойчиво предложила Гермиона.
Гарри прошептал что-то — так тихо, что ей пришлось нагнуться к нему, и даже после этого она не была уверена, что расслышала. Тем не менее, она поняла его:
— Что, если я попытаюсь, и это не сработает?
Она снова взглянула на Драко — неподвижного, как памятник на собственной могиле, на закрытые, но не спящие глаза, опушённые серебряными ресницами… Видит ли он сны, и если да, то какие? Или там одна лишь темнота?
«…Я вижу тебя — в белом платье, со снежинками в волосах…»
— Это сработает, — произнесла она, вложив всю убежденность, которой не было, в эти дваслова, выбирая любовь перед искренностью. — Я не сомневаюсь.
Какая теперь разница? Ещё одна ложь во спасение.
Гарри посмотрел в её глаза, и надежда, которую она увидела в его взгляде, превратила её сердце в кровоточащие осколки.
— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.
* * *
Блейз посмотрела поверх книги и сморщила нос:
— Ну что ж, я проверила в трёх местах. Думаю, что мы выбрали правильно.
— Ты не ошиблась? — утомлённо отозвалась Джинни. — Я никогда раньше не подсчитывала даты. Просто… чувствовала, — она прикрыла ладонью крохотные песочные часы у себя на шее, ощущая биение заключённой в них силы. — Так я могу отправляться?
Блейз отодвинула книгу в сторону. Факелы на стене библиотеки погасли, и вокруг сложенных книжных горок густели тени.
— Сколько бы времени ты ни провела в прошлом, ведь это не имеет значения, правда? — уточнила она. — Ты могла бы оставаться там всю жизнь и вернуться в это самое мгновение.
— Могла бы, — согласилась Джинни, — но каждое мгновение, которое мы теряем сейчас, в настоящем, потеряно навсегда. И это время имеет значение — для Драко.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать.
Блейз встала. Её зелёные глаза сияли. Она была красива той красотой, которую Джинни всегда связывала с Драко — это тот особенный вид красоты, который, словно доспехи, защищает от внешнего мира. Ничто и никто не может постичь её или затмить, и она же удерживает её обладателя на расстоянии ото всех. Джинни всегда завидовала этой отстранённости — сама она никогда не была в состоянии защитить себя таким образом.
— Джинни, послушай… — заговорила Блейз, — как ты можешь быть уверена?
— Уверена в чём? — не поняла Джинни.
— В том, что если ты сделаешь это, если ты спасёшь его, — он полюбит тебя?
Джинни тоже поднялась. Хроноворот бился в её руке, как маленькое сердце.
— Я не потому делаю это, — раздельно сказала она.
Блейз говорила что-то ещё, но её слова были заглушены другими словами, поднявшимися из глубин памяти, — словами, которые Джинни усердно старалась забыть: «Если ты собираешься это сделать, то должна понимать, что у тебя есть только один шанс, один-единственный. Путешествие во времени на такое огромное расстояние требует нечеловеческих затрат энергии, и если тебе придётся совершить подобное ещё раз, я не могу гарантировать твоей безопасности. Как и вообще того, что ты уцелеешь».
Она поспешно повернула Хроноворот, и весь мир, и все слова отнесло прочь ударившимся о берег и отхлынувшим прибоем.
* * *
Ладонь Драко была ледяной. Гарри положил свою рядом. Его пальцы выглядели неестественно загорелыми и здоровыми рядом с мертвенно-бледными Драко. Он знал, что должен дотронуться своей рукой до руки Драко, но не мог заставить себя — это словно прикоснуться к кукле или восковому манекену; словно поверить, ощутить, что человека здесь уже нет…
Его руки напряглись, пальцы скомкали тяжёлую, плотную материю — Нарцисса привезла из поместья личные перкалевые простыни Драко, скользкие на ощупь.
Гарри закрыл глаза, мысли путались и ворочались, точно нащупывая дорогу в тумане.
…Малфой?
Нет ответа. Только отозвавшаяся гулким эхом пустота, как будто крикнул в пустую пещеру.
Он попытался снова, и теперь эхо отозвалось режущей болью. Гарри вскинул ладони, прикрывая ими лицо, и почувствовал, как Гермиона неуверенно коснулась его плеча. Он услышал отчаяние в её голосе, и мгновенно пришло острое и резкое, как удар клинка, понимание, что она чувствует — как она завидует его дару, его шансу… и одновременно боится его.
