в этот день. Наташка в шубке выше колен, в теплых шароварах, заправленных в высокие валенки с калошами…
— Хорошо, девочка, именно там и стой! — кричит ей фотограф в очках.
Приглядевшись, я узнаю в фотографе себя. Наташка останавливается и обеими руками прижимает к груди медведика — руки в варежках. Моментальный фотограф Лимонов поставил ребенка на фоне заснеженного памятника Петру Великому на лошади.
— Улыбнись, девочка! — командует он.
Девочка улыбается, растянув уже тогда большой ротик, по краям образуются две запятых. Прядка волос падает из-под шапки на лоб. Моментальный снимок переходит в ведение министерства внутренних дел по делам несовершеннолетних.
Решив вдруг сравнить шестилетнюю Наташку с современной, я быстро прогнал фильм вперед — скоростная перемотка тысяч метров пленки. Быстро увеличивающиеся части тела растущей Наташки не успевали отлепляться от пейзажей, на фоне которых они находились, и — щелк — фильм остановился на сейчас и сегодня… Внутренности кабаре «Санкт-Петербург». Закулисы. Наташка, певица ночного клуба, в центре, с флангов две ярко накрашенные, как и она (ночной мейкап), псевдоцыганки. Ноги две коровы и тигр подняли вверх, поставили на кожаное сиденье. Крупные ляжки оголились, выскользнув из кабарешных юбок. Загребущие руки псевдоцыганок, одна из которых румынка, другая — полька, вилками зацепили Наташку под руки. Как и ее подруги, певица скалится намакияженным лицом во весь свой десятисантиметровый рот и держит в руке не белоухого медведика, но вонючую американскую сигаретку. К талии черной бархатной юбки (кружева к подолу пришивал я) приколота золотая роза, а от розы вниз свисает черного же бархата, в золотых и серебряных нитях, шарф. На Наташке белая, в пышных, слоями расположенных, как ветви на заснеженной ели, кружевах, блузка. Ей протягивают бокал с шампанским.
«Лучше бы с медведиком всегда», — грустно советую я.
Певица кабаре высовывает мне язык. «Какой ты дурак все-таки, Лимончиков! В твоем возрасте уже пора знать, что согласно условиям игры девочки обязаны вырастать, терять невинность, выходить замуж несколько раз, ебаться с двумя и тремя самцами, с армянином, у которого большие яйца, с таксистами, солдатами и мафиози… Приезжать в Париж и петь в кабаре…»
И вот я проститутка… я фея из бара,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины — моя атмосфера,
Привет, эмигранты! Свободный Париж!
— пропела Наташка. «Глупый Лимончиков…»
«Бросай своего писателя, Наташка! — сказала та цыганка (румынка), зашелестев золотой юбкой. — Ты молодая и красивая. Что тебе сидеть с ним в Марэ в подслеповатой квартирке. Были бы у него хотя бы деньги. Гуляй, Наташка, чтоб было что вспомнить!»
«Правильно, Мариула!» Аккуратная Нинка, в этот вечер заставившая богатого самца пригласить ее на икру и шампанское в «Санкт-Петербург», появилась в кадре загорелая и в белом пиджаке. «Я только что приехала из Биаррица. Надо ехать, Наталья, кто бы, куда бы, когда бы ни звал! Надо ездить и быть там, где они. Иначе так ничего и не увидишь и просидишь в Марэ или хуй там его знает где… с Лимоновым…»
Я прыгнул в фильм и развернулся, чтобы дать Нинке в ухо. Но в последний момент пересилил страсть и, оставшись цивилизованным, опустил руку. «Ты чему ее учишь, пизда! Не сравнивай ее с собой. В отличие от тебя у Наташки есть по меньшей мере два крупных таланта: голос и резкий, мужской стиль в прозе! У нее другая дорога в жизни! Что есть у тебя, женщина с маленькой головкой, в твои 34 года? Сына, единственный объект, созданный тобой, ты бросила. Хоть один человек есть в мире, которому ты действительно нужна? Ты, а не твоя пизда? Еще лет пять, и рожа твоя сморщится, жопа усохнет, и тебя перестанут звать в Биарриц… И что тогда ты будешь делать? Жить ведь придется еще долго, еще лет сорок минимум. Вернешься к честному Жаку или запьешь? Ездить она, блядь, хочет. Что вы все носитесь как охуевшие по планете со своими пёздами? Не только у вас есть пёзды…»
Нинка не обратила на мою речь ни малейшего внимания, я был, оказывается, никому, кроме Наташки, не видим и не слышен. Румынка же Мариула продолжила соблазнение тигра: «Наталья! Сейчас придет мой приятель, принц, с друзьями! Поедем к ним в отель, а? Две тысячи за раз дают!»
Однажды, вспомнил я, Наташка явилась в пять утра с двумя тысячами франков, полученными, как она тогда объяснила, в благодарность за песни. Может, не за русские песни, а за раз? Может быть, я на самом деле живу с проституткой и она умело водит меня за нос? Ебаные пиздострадатели принцы, шейхи, нефтяные магнаты из Техаса и торговцы оружием, домогающиеся пизды за любые деньги. Они развращают наших женщин…
Так как я не желал больше лицезреть совещание баб, занятых проблемой, как бы подороже продать свою пизду, я крутанул фильм Наташкиной жизни назад и попал на прелестную сцену…
Восьмилетняя Наташка в сандалетах и коротком платьице с вышивкой, сопровождаемая тучной бабушкой в соломенной шляпе, возвращалась с алуштинского пляжа. Мокрые волосы малышки были гладко зачесаны назад. «Здравствуйте, внучка и бабушка!» — приветствовал я их, вскочив в фильм и выйдя им навстречу из-за татарского кустарника.
«Чокнутый какой-то…» — прошептала бабушка Наташке. На всякий случай бабушка положила руку на спину внучке, как бы защищая ее от непонятного типа. От моря шли искупавшиеся советские люди. Мужчина, на ногах сандалии, штанины закатаны до колен, нес авоську, полную мусора, и в другой руке футбольный мяч. Мне показалось, что он готов защитить советских внучку и бабушку от подозрительного иностранца. Советского мужчину хлебом не корми, дай ему возможность защитить внучку с бабушкой. Как бывший советский мужчина я отлично знал это, потому, состроив равнодушную физиономию, я отправился в сторону моря и, лишь сделав с полсотни шагов, оглянулся. Наташка-девочка, хитро улыбаясь, тоже обернулась и глядела на меня из-под руки бабушки. «Всему свое время. Не забегай вперед!» — раздался гулкий голос с небес. Я испуганно задрал голову вверх, к вершине высокого обелиска, увенчанного крупной красной звездой. «Кто это?»
«Какая тебе разница. Оставь девочку в покое. Она не поймет тебя сейчас. Как не поняла маленькая Лариса Дворкина, которую ты заманил в подвал конфеткой, развратник, и, стащив с нее трусы, исследовал ее анатомию. Тебе было тридцать лет, а ей — пять. Всему свое время». Сердитая красная звезда замолкла.
«Мне иногда кажется, что маленькие девочки тоже все понимают», — пробормотал я.
Я вновь влез в фильм, когда Наташка училась уже в
