пятом «А». Я посетил школу, где в этот день был первомайский утренник. Наташка надела поверх формы белый передник, а на гладко зачесанные волосы приколола сзади белый капроновый бант. Выглаженный, свежий алый галстук был аккуратно повязан поверх крахмального кружевного воротничка. Я немедленно затесался в толпу родителей, сидящих и стоящих в физкультурном зале, где происходил утренник. Желая рассмотреть в подробностях церемонию (особенно меня интересовал момент, когда она подойдет отрапортовать к директору школы, проскороговорить обычные гладкие фразы советских пионеров. Как девчонка справится с ролью, не заорет ли вдруг: «Я ебала тебя в рот! Столик мадам Юпп он чистит!»), я постепенно продвинулся вперед к самой эстраде. «Видать, иностранец! — зашептались в толпе. — Из Польши или ГДР». Я испуганно вспомнил, что в Париже 1986 года мужчины одеваются несколько иначе, чем в Ленинграде 1970-го, и решил слинять, пока не арестовали. Пятясь и выбираясь из толпы наряженных родителей, моргнув Наташкиной маме и братишке Сереже по пути, я еще раз внимательно осмотрел нужную мне пионерку. Что-то в ней уже изменилось, я ей уже не доверял, как доверял девочке с медведиком и девочке с бабушкой. Наташка в белом фартуке и пионерском галстуке уже что-то знала. «5-й „А“… — бормотал я, выбираясь из толпы. — Знаем мы этот 5-й „А“… Уже небось менструация началась…» Посчитав в уме, решил все же, что рановато. Но и ждать недолго.
Как обычно бывает, переходный возраст оказался самым неуловимым, то являлась на экране все та же, увеличившаяся пионерка, то уже совсем не пионерка. Хулиганка скорее. Погоняв фильм туда и обратно, смирившись с невозможностью поймать момент перевоплощения Наташки с медведиком в руках в Наташку с членом во рту, я навел фокус на зеленую пастораль. У мелкой речки, на фоне летних пышных кустов возвышалась на пятнадцатисантиметровых толстых каблуках Наташка. Торс молодой кобылки был затянут в не понравившиеся мне, узкие, до самых колен, шорты и белую тишот без рукавов, выдававшую большую грудь. Глаза ее уже защищали темные очки. Было уже стыдно перед Лимоновым. Слева в пастораль затерлась дрожащая чья-то высоко поднятая удочка. На одну ногу Наташка оперлась, другую выдвинула вперед, чуть согнув ее в белом колене. Лицо кобылки было спокойным и круглым, как ее колено. И сытым. «Разумеется, — с отвращением прокомментировал я. — Спокойным и сытым его делает хозяин удочки или его друг, „женихи“ за кадром». Впервые за весь фильм «женихи» появились в жизни Наташки. Недовольный ее поведением (выперлась с «женихами» за город!), я поспешно избавился от девицы на каблуках.
Следующей заинтересовала меня девочка, лижущая мороженое. Она также прятала глаза за темными очками и похабно слизывала мороженое языком снизу вверх, как член. Я неодобрительно покачал головой. На пальцах девчонки находились целых три перстня с массивными камнями — признак дурного вкуса. Невозможно было разглядеть, что это за камни, но я готов был держать пари, что искусственные. Рядом с Наташкой смотрела на плавающих в пруду лебедей другая девчонка и… «жених». Лысоватый, вдвое старше малолетних потаскушек, усач. Раскрыв рот, большим горячим языком Наташка с перстнями зализывала свое мороженое… От языка и мороженого подымался парок… И плавали лебеди в пруду, красивые только издали.
Еще одна пастораль скрывала в себе сюжет посложнее. Наташка, в белом лифчике и купальных мужских (фу, мерзость какая!) трусиках, пыталась взлететь, покинув лодку и песок. Голова ее была запрокинута назад, глаза глядели в небо, руки были широко раскинуты крыльями, и одна нога даже уже оторвалась от песка…
Трижды ебанный телефонный звон оторвал меня от понравившейся сцены. Я побежал к артерии, связывающей меня с миром, как древние горожане бежали к реке, на которой появились неопознанные еще корабли. На ходу я поглядел на часы. Два ноль пять.
— Хэлло?
Кто-то молчал и дышал в трубку…
Клубок червей распутался
Домой она не явилась. Ее поведение непредсказуемо. Когда Наташка не является домой после ссоры или размолвки, ему хотя бы понятно почему. Не явиться после телефонного звонка «Я так люблю тебя, даже страшно!» — стыдно. Обстоятельства, очевидно, подхватили ее под руки и утащили. И она им нисколько не сопротивлялась. Может быть, поклонник — кувейтский старый генерал — пригласил ее после закрытия «Санкт-Петербурга» в «Кальвадос»? Может быть, торговец оружием Омар Резвани вместе со свитой увлек Наташку в дьявол знает каком направлении? Или фальшивая цыганка-румынка позвала ее в отель к командировочным техасским или гонконгским бизнесменам заработать пару-тройку тысяч?
«Романтическая жизнь с певицей кабаре имеет множество неприятных сторон», — размышлял он, лежа в холодной спальне и прислушиваясь к каждому автомобилю, протискивающемуся по рю де Розье. Свернет ли на рю дез’Экуфф или проедет дальше? В любом случае все автомобили сбавляли на углу скорость, ибо рю де Розье сужается и искривляется в месте впадения в нее рю дез’Экуфф. Приходилось приподнимать голову с подушки на решительно все проезжающие автомобили. Писатель привык к разорванному на несколько кусков сну, но сохранившаяся вопреки здравому смыслу задавленная тревога самца на тему «моя женщина в ночном городе» заставляет его порой вскакивать с постели. Он встал, прошел в прихожую и поглядел в окно. Глухо, как на ночной деревенской улице. Он прошелся по квартире и лег в постель. Истошным голосом заорал вдруг пьяный. Известный ему местный пьяница, напивающийся раз в неделю и орущий всегда одно и то же. Было ясно, что сейчас он спустится вниз к рю Ризоли и с ним спустится и умрет его ритуальный крик.
Супермен выработал свой стиль борьбы против разрушительницы, и в основе его лежит невозмутимость. Он живет с Наташкой по методу, предложенному телерекламой сыра «Бурсин». Крепколицый миляга в смокинге преспокойно намазал на тост сыр и элегантно поедает его, в то время как вокруг обваливаются потолки, рушатся стены, вьюга ворвалась в дом, и вот сидит уже он за столом в зимнем поле. А храбрец ест себе сыр и отхлебывает вино из высокого бокала. И напевает:
Вот эвэр хэппэн
Хэппэнс фор гуд…
Утром он сел за стол и продолжил выстукивание романа. Сидя в чистом поле. Понятия не имея, где его баба.
«Хуй ты меня разрушишь, Наташенька!»
Он проработал до четырех часов. Когда супермен сгибался с гантелями, лежа на полу, закипел, как чайник, телефон. Смущенный голос Генриха произнес:
— Эдвард?.. Вы только, пожалуйста, не сердитесь. Наташа сидит у меня…
— Вы хотите сказать, что она провела ночь с вами? — ехидно заполнил паузу супермен.
— Ну нет, что вы… Она только
