Своими руками будем ли сухие поленья кидать в пожарище междоусобицы? Любую распрю меж собой надобно решать миром, по-божески, не взывая к себе в подмогу черный люд! Коль запылают хоромы с входного крыльца — и на чердаках не сыскать тогда спасения, какого бы ты роду-племени ни был!
— Владыко, твоими устами говорит сам Господь! — поспешил вставить слово Василий Иванович Шуйский, едва не поясно кланяясь митрополиту. — Всем боярским миром просим тебя — спаси царя Федора Ивановича от гнева лютой черни, утишь безумствующих! Тебя услышит всякий, твоему слову больше веры, чем каждому из нас!
Митрополит сдвинул к переносью седые лохматые брови, сурово посмотрел в сторону правителя Бориса Годунова, спросил:
— Готов ли ты, Борис Федорович, пойти на мировую с князьями Шуйскими ради всеобщего успокоения в Москве?
Борис Федорович вздрогнул, перекрестился и с готовностью ответил митрополиту, а сам внимательно следил глазами не за шумливым князем Андреем, не за суровым Иваном Петровичем, а за Василием Ивановичем, видя в нем, по всей вероятности, человека, готового пойти с ним на примирение в ущерб единству в семействе Шуйских.
— Владыко, видит бог, и в помыслах моих не было затевать вражду между боярами, верными государю царю Федору Ивановичу! На этом крест святой готов целовать!
— Не токмо крест, но и копыто сатаны поцелуешь, когда на шею петля пеньковая накинута! — проворчал негромко Андрей Иванович, подойдя вплотную к князю Ивану Петровичу. — Что делать будем, князь Иван? Не чаял я вмешательства митрополита! Ведомо, что и он за развод царя Федора с неплодной Ириной! К чему же теперь такой поворот от своих же ворот?
Князь Иван Петрович вздохнул, покомкал седеющую бороду, на скулах от волнения еще ярче обозначились красные прожилки, высказал свое соображение:
— Устрашится царь Федор смуты, то так! Но выдаст ли Бориса, в том у меня большое сомнение. Стало быть, не пришел наш час схватиться с Годуновыми зев в зев! Надобно через митрополита уговорить царя на удаление Годуновых от трона, хотя бы и оставить царицу Ирину при нем, коль он так вцепился в нее обеими руками! А наперед будем уповать на то, что подрастает царевич Дмитрий, который теперь с матушкой своей из рода Нагих проживает в Угличе. По смерти Федора Ивановича он сядет на трон, а он-то к Годуновым, знаю доподлинно, не питает приязни. Сказывали мне доверенные доглядчики, что он, потешаясь, велел сделать ему большую куклу, назвал ее Бориской Годуновым и истыкал ее ножом, приговаривая всякие ругательства!
— О господи! — прошептал князь Андрей и слегка побледнел даже, — Борис непременно знает об этом! Неужто он не примет тайных мер обезопасить себя и свой род? Боюсь за царевича, надо ждать — он не успел закончить своих слов, как Иван Петрович прервал его:
— Об этом поговорим дома, князь Андрей. Видишь, меня митрополит к себе призывает.
Он прошел в центр палаты, оставив князя Андрея у разбитого окна, откуда по-прежнему неслись громкие крики с повторением имени Бориса Годунова, поклонился митрополиту, спросил:
— Звал, владыка? Что сказать хочешь?
Митрополит Дионисий перекрестил его и скорее властным, нежели просительным тоном заговорил с ним:
— Идем, князь Иван Петрович, к народу! Тебя знают, тебе поверят, что нет у вас вражды с боярином Борисом Федоровичем, а потому и причины волноваться у черни нет никакой! И я скажу свое слово в умиротворение паствы. Не утишим мятежную толпу — быть в ночь великому разорению стольного града Москвы! Да не уподобимся Далиле, которая лишила силы Самсона и предала его в руки презренных врагов его![19] А наша сила перед московской чернью — в единении, тем паче перед ликом всеобщего побития! Идем, князь Иван Петрович, исполчимся крепостью сердца и светлостью разума нашего!
Стремянные стрельцы у входа в Грановитую палату расступились, и оба посланца Боярской думы вышли на высокое Красное крыльцо, оказались перед многотысячной орущей толпой, но из общего гомона довольно часто и разборчиво доносилось требование выдать на правеж правителя Бориса Годунова.
— Подай нам, владыка, Бориску Годунова!
— На Лобное место его! Там ему и честь великая под кнутом ката!
— Силушки нет платить подати непомерные! У правителя в год до ста тысяч рублей набирается с народа, а у меня и ста рублей от скудного торга не получается! Чем расплачусь? Аль в кабалу идти вместе с детишками?
— Вот-вот! Отдай детишек! Авось Бориска-живодер невинным дитем подавится, народу в облегчение!
— Осиновый кол меж ребер этому упырю!
— Надобно и еще кое-кому красного петуха под крышу подпустить! Знать будут бояре, каково строиться московскому люду на недавнем от татар пепелище!
— На правеж правителя! От его подлой руки принял смерть князь Никита Романович!
— Лихо возмутилась чернь, унять будет не просто, — проговорил митрополит Дионисий, обращаясь к князю Ивану Петровичу. Он легонько отстранил стрелецкого сотника, который стоял впереди него, прикрывая владыку от возможного броска камнем или палкой, выступил вперед, поднял правую руку с большим нагрудным крестом, от которого пошли к толпе яркие солнечные блики. Народ постепенно замолчал, ожидая слова митрополита, и только на соборных звонницах продолжали гудеть набатные колокола, да несмолкаемо кричали перепуганные грачи и вороны, вихрясь над колокольнями и зазеленевшими кронами высоченных деревьев.
— Чада мои! Войдите в разум от смутивших вас неправедных слухов, будто боголюбивый и праведный князь Никита Романович скончался происками злонамеренных людишек, но едино по возрасту приключился с ним удар! И во все время его недуга у его постели сидели токмо родные ему люди, ни един чужой человечишко даже к воротам дома князя Никиты не смел приблизиться, не то, чтобы какую отраву поднести христолюбивому князю! А слух сей пущен людьми несведущими, дабы посеять смуту в народе, вздыбить вас, чада мои, на бунт, а тем часом устроить грабежи и разбои, потому как в смуте такой стрельцы и караульные у рогаток в городе не имеют возможности уследить за порядком, что весьма пагубно скажется и на ваших подворьях и клетях, торговые люди, мастеровые и посадские!
— Правитель налогами нас утеснил! Бояре грабят подданных под стать татарским находникам!
— Оброки налагают на нас непомерные!
— По совету правителя Бориса государь и царь Федор Иванович не дозволяет крестьянам уходить от служилых дворян даже в Юрьев день, говоря, что это утеснение временно, потом, дескать, все будет по старине!
Митрополит Дионисий вновь поднял руку с крестом, взывая народ к тишине и послушанию:
