Митрополит Дионисий вновь поднял руку с крестом, взывая народ к тишине и послушанию:
— Ведаю о вашем тяжком житье, чада мои! И говорю вам — то от ежелетних татарских набегов и недавней долгой войны с поляками, литвой и шведами! От тех войн и вам, торговым мужам, и посадским туга великая настала — шведы нарвскую пристань взяли, поляки грабят на дорогах, не дозволяя к свободному торгу в своих городах! И налоги с оброками велики от непомерных ратных тягот державе нашей! Но всем вам ведомо, что старанием наших ратников побит еще один извечный враг Руси — сибирский хан Кучум, и тамошние народцы принесли шерть русскому царю и будут платить в казну богатый ясак пушниной! От той пушнины прибудет в казне злата и серебра из западных стран, уменьшатся налоги и оброки, будет послабление гостевым людишкам в пошлинах! А что злые недруги правителя Бориса Федоровича наговаривают, будто у боярина Годунова злой умысел супротив князей Мстиславских и Шуйских и иных, то такоже злой умысел, чтобы смуту в ваших головах взрастить! Вот перед вами князь Иван Петрович Шуйский, сам скажет, велика ли у них вражда с боярином Годуновым, аль обычный спор о делах державы, когда каждый в Думе волен говорить то, что мыслит в пользу Отечества!
Князь Иван Петрович встал рядом с митрополитом Дионисием, слегка поклонился затихшей в ожидании толпе, собрался с силой, чтобы притушить в душе огромное желание одним взмахом руки направить этих людей на царские хоромы и смести прочь весь род Годуновых, но что-то надломилось в нем в последнюю секунду, и он заговорил громко, властно, как привык говорить с ратными людьми перед новым сражением:
— Ныне, люди московские, смута в державе по тяжкому народа положению еще более отягчит житье и гостей торговых, и посадских, и мужиков, которые посажены за боярами, за служивым дворянством или на церковных землях! Вы слову моему верите, потому и говорю вам — мы, князья Шуйские, на боярина Бориса гнев не имеем, потому как наши споры не причина для смуты. Мы с боярином Борисом при владыке Дионисии помирились и впредь враждовать меж собой не хотим, потому как от этой вражды может случиться большой вред Отечеству! — Князь Иван Петрович, обводя взглядом ближние ряды столпившихся у Красного крыльца людей, неожиданно натолкнулся глазами на Матвея Мещеряка — атаман смотрел на князя с таким удивлением и непониманием, как будто отказывался слушать, что говорил народу человек, совсем иное замышлявший накануне вечером! И как бы в подтверждение своего недоумения, атаман Мещеряк, встретившись глазами с князем Иваном Петровичем, вскинул брови и широко раскрыл большие серые глаза.
— Во благо всем, люди московские, теперь же разойтись по домам и не печалить царя Федора Ивановича, а лучше унять тех, кто начал уже грабить подворья и амбары, внося сумятицу в души торгового и посадского жителя. С богом, а будет нужда в вашей силе, царь Федор Иванович самолично призовет, как не единожды уже вас призывали в ратное ополчение во времена татарского и шляхетского нашествия! — Иван Петрович гордо вскинул голову и отступил на шаг к митрополиту Дионисию, а стрелецкий сотник снова закрыл владыку, словно не веря, что опасная минута миновала.
Ни единого слова не произнесено было в ответ на слова князя, и только через минуту, не меньше, из толпы, где стояли в основном торговые мужи, долетели не столько гневные, сколько сказанные с укоризною и разочарованием слова:
— Помирились вы с Годуновым нашими головами, князь Иван Петрович! Видит бог, князь, что вам, Шуйским, от Бориса пропасть, да и нам погибнуть!
Князь Иван Петрович от этих пророческих предсказаний вдруг явственно почувствовал холодный озноб в затылке, словно на голый череп внезапно упал плотный ком сырого снега. Митрополит Дионисий сотворил крестом над толпой троекратное знамение, поднял вверх обе руки и громко, будто взывая к Всевышнему, произнес торжественным голосом, заглушая тихий ропот, который слышен был в народе:
— Видит господь, чада мои любезные, ни у царя Федора Ивановича, ни у правителя боярина Бориса Федоровича и в помыслах нет преследовать кого-нибудь из вас, зла никому не принесших, едино только пришедших к царю узнать истинную причину смерти богоугодного князя Никиты Романовича и нет ли в той кончине вины чьей! Узнав истину, идите с миром по домам, дабы опустевшие ваши подворья и клети не пограбили лихие гулящие людишки, которых завелось на Москве великое число! Аминь!
Повернувшись, чтобы возвратиться в палату, князь Иван Петрович успел заметить, как Матвей Мещеряк прощальным жестом в его сторону вскинул правую руку, потом обнял за плечи кого-то из своих товарищей и, не оглядываясь более на Красное крыльцо, пошел в толпе других к воротам Фроловской башни.
«Неужто и впрямь упустили мы час расплаты с Бориской Годуновым и другого судьбой нам не будет дадено? — с запоздалым сожалением вдруг подумал князь Иван Петрович, тяжело шагая следом за скорым на ногу митрополитом. — И это чье-то роковое предсказание…» Князь неприметно для стрельцов в темном коридоре мелко перекрестился, подавил душевное смятение и твердой походкой вступил в палату. Там их с нетерпением ждали напуганные смутой бояре государевой Думы.
Часть вторая
Глава I
На Яике-реке
Струги мягко ткнулись в приречный песок, замерли на время, а потом течение прижало их правыми бортами к берегу Волги, в сотне саженей до устья Камы. Судовая рать воеводы Сукина пристала на ночевку, с тем, чтобы рано поутру на веслах пойти вверх по Каме во владения Строгановых, а после этого через Каменный Пояс в Сибирь на соединение с отрядом воеводы Мансурова.
— Вались, братцы, на берег! Тащи котлы! Кто в лес по дрова, кто мешки с пшеном тащи, кто по воду для каши!
Стрелецкие сотники, казачьи есаулы привычно и без лишней колготни отдавали нужные приказания, а атаман Матвей Мещеряк, когда казаки занялись приготовлением ужина, созвал есаулов на головной струг — предстоял последний перед расставанием серьезный разговор.
— Ну что, Иван, ваше с Саввой Болдыревым решение твердое — идете с воеводой в Сибирь? — спросил Матвей, пытливо глядя в нахмуренное и сосредоточенное лицо Ивана Черкаса, который левой рукой без мизинца медленно оглаживал длинную, как у попа, бороду из прямых волос. Левый глаз с бельмом был полузакрыт веком, но правый смотрел на легкие речные волны пристально, словно бы прощаясь и с Волгой, и с самой Русью. «Должно, не надеется более вернуться из-за Каменного Пояса», — догадался Матвей, не без сожаления расставаясь с Иваном Черкасом, которого знал и по нелегкой службе в поле против крымских татар, и по совместному участию в многочисленных стычках с крымцами и ногайцами, особенно в славной битве у деревни Молоди четырнадцать лет тому назад, когда после недельных сражений с огромной армией Девлет-Гирея казаки атамана Ермака вместе с дворянской конницей воеводы Воротынского разгромили ханский заградительный отряд в пять тысяч всадников на переправе через реку Оку.
