герань. За спиной Горзоева тускнел стеллаж, забитый собраниями классиков с неразрезанными страницами.
— Я сдам интервью в конце недели, — сухо сказала она.
— Тоне она сказала, что воровала таблички, чтобы на какую-то стену прикрутить, — бросил он ей в спину. — Врет.
— Конечно, врет, — вздохнула Нора.
…
Инна грела руки о чашку капучино, безнадежно испорченного корицей, и гоняла в уголке губ незажженную сигарету. Нора молча пялилась в стакан кубы либре и почему-то чувствовала себя предательницей.
Девчонка щурила темные глаза и без конца поправляла рукава широкой белой рубашки. Нора видела нацарапанные на ее запястьях петли-сердечки логотипа HIM, выжженную гранату Green Day и портаки с кривыми крыльями Placebo, но не знала, что ей делать. Она почти не общалась с гостями Яны. Она ни к кому не привязывалась. И ходила к ней только потому что они с Яром были уверены, что Яна что-то знает об убийствах. А теперь ей почему-то нужно разговаривать с девочкой-подростком, у которой крик о помощи написан на исцарапанных лезвием запястьях и намертво залит лаком в безумном начесе.
— Яна пропала, — наконец хрипло сказала Инна. — И Лем пропал.
— Она не пропала, она живет в прокате, — сказала Нора, нехотя приложившись к коктейльной трубке. Кола искрилась ромовой горечью, и Нора даже удивилась — она ждала теплой бурды с водкой.
— Из проката. И Лема нигде нет — ни на рынке, где он кассетами барыжил ни… Никто не справляется, Нора. Ты не поймешь, наверное. Но мы все… не можем справиться. Я хотела перекраситься когда маму убили. Папа когда увидел у меня порошок и окислитель орал так, что мне казалось ему усы сдует. За волосы оттаскал и сказал, что лучше б я героин домой принесла.
— А ты что?
Инна пожала плечами. Намотала на палец темную прядь, отпустила и тоскливо посмотрела в чашку. Достала из кармана полосатые митенки и натянула их, наконец-то скрыв следы своего подросткового отчаяния. Взяла чашку, подставив под нее ладонь и осторожно попробовала кофе.
— Ну и говно.
— Ну давай поменяемся, — предложила Нора, решив, что видела, как девочка пила пиво с Яной, и Яна выпила всего на пару бокалов больше. Правда, Инне никто в пиво не доливал виски, Нора тогда очень смеялась над этим педагогическим порывом.
Инна сцапала коктейль, не удостоив Нору даже кивком. Бросила трубочку на пол и выпила бокал тремя длинными глотками.
А капучино и правда было говном.
— Я решила не перекрашиваться. Буду как все — ждать, пока этот урод еще кого-нибудь зарежет, а потом плакать. Что мы еще можем сделать?
— Его поймают, — тихо сказала Нора.
Инна покачала головой.
— Мама сказала, что милиция никого не найдет.
— Инна, — вздохнула Нора, но потом заметила, как девочка брезгливо поморщилась, и исправилась: — Это Яна тебя научила?
Она осторожно кивнула, и Нора поняла, что ей до смерти хочется рассказать о той ерунде, которой ее научила Яна, но делать этого никак нельзя.
Нора жестом остановила официанта.
— Принесите нам по карамельному мороженому и еще по коктейлю, — попросила она. И снова обернулась к Инне: — Яна умеет говорить с мертвыми?
— Не очень хорошо. Я еще хуже, но Вета на Яну обижается, а мама на меня нет.
— Это когда она фильмы смотрит? С бубном, да?
— Нет, туда только Яна умеет ходить. У меня ни разу не получилось. Но я пила мертвую воду.
— Мертвую воду? — заинтересованно спросила Нора, вытягивая ногу так, чтобы диктофон в кармане широких брюк точно ничем не пережало.
— Мы все пили. Кроме Лема и Яны, им не надо. Лена во всю еду добавляла, — сказала Инна, а Нора тут же затосковала и решила, что ей срочно нужно сдать анализы. Хорошо, если мертвую воду они набирают не в реке.
Пожалуйста, пусть они набирают ее не в реке!
— Что такое мертвая вода? Где ее берут?
Инна упрямо мотнула головой и замолчала. Нора подогнула ногу и загрустила.
Девочка права — скоро убийства начнутся снова. Сошел лед, весеннее солнце все чаще бросает лучи в реку. Яр до сих пор не объявился, на заброшенных дачах не нашлось ни завалящего трупа, ни шкатулочки какой-нибудь с колечками жертв или срезанными прядями — ничего, что мог бы закопать беглый преступник и маньяк, ничего, что им полагалось найти по законам жанра. А она тратит время на то, чтобы узнать какое суеверие подтолкнуло девочку на мелкое хулиганство. Чтобы написать дряную статью, которая никому не нужна — все ждут следующее убийство, кому какое дело кто таскает сувениры с могил прошлых жертв.
— А мне можно ее попробовать?
— Зачем? — настороженно спросила Инна.
— Может, я тоже увижу мертвых.
— А кто у тебя умер?
Нора хотела сказать «бабушка», но прикусила язык.
— Давай ты дашь мне попробовать воду, все про нее расскажешь, и я пойду искать Яну и Лема, — улыбнулась она. — Может, Яна сейчас сидит в кинотеатре, смотрит какой-нибудь ужастик и поливает слюнями воротник.
— Яна не… — обиделась было Инна, а потом вдруг смягчилась: — В кино не пускают с бубнами.
— Она взяла стаканчик попкорна и вот так его трясет, — Нора забрала пустой стакан, накрыла ладонью и несколько раз медленно встряхнула. Нерастаявший лед с шорохом прополз по стенкам.
— Ты их правда найдешь? — спросила Инна, вмиг перестав улыбаться. — Как?
— Ну это же моя работа. Я, конечно, ищу не людей, а сюжеты, но если бы слово «сюжет» было человеком — это была бы Яна.
Девочка нахмурилась. Она сомневалась. Боялась рассказывать, хотела рассказать. И — почудилось Норе — будто должна была рассказать.
— Яна… — наконец, осторожно начала она. — Яна называла это «бардо». Она сложно объясняла. Вроде как это стадия между двумя какими-то точками. Наша жизнь — бардо между рождением и смертью. Сон — тоже бардо между реальностью и сновидениями. Яна сказала, что для нас всех зима — это бардо между последним убийством осени и первым убийством весны.
— То есть зима — не сезон, а промежуток
