– Я немного согрею тебя, – тихо сказал он, его голос дрогнул, когда он приложил полотенце к ее груди, напоминая ей, что, она, к счастью, не ребенок, а он не делает это со стойкостью монаха. Полотенце было слишком грубым и шершавым для ее сосков и раздражало их. Ник уделил им особое внимание, массируя чувствительные бугорки, пока тихие страстные звуки не вырвались из ее горла. Он отбросил полотенце, толкнул Мередит на кровать и наклонился над ней, а она потянулась к нему. Обхватив ладонями его лицо, Мередит целовала его, как женщина, долгое время лишенная любви, упиваясь его губами. Войдя в нее, Ник отклонился, чтобы видеть ее лицо. Она пыталась сдержать участившееся дыхание и замедлить бурный ритм своих поднимающихся и опускающихся бедер, надеясь, что не похожа в своей горячке на неумелую, неопытную женщину. Ник застыл над ней.
– Ты моя, – сказал он необычно напряженным голосом и с какой-то неестественной дрожью.
Ее тело пылало, и она только кивнула.
Он перебирал пальцами тонкие волосы на ее виске.
– Скажи это! – приказал он.
Несмотря на спокойствие в его голосе, чуть различимое отчаяние усиливало эту просьбу. Должен ли он услышать ее признание? Она отдала ему себя в этот самый день. Но если бы она согласилась принадлежать ему… в эту минуту слияния их тел, то обратно не было бы пути. Произнеся эти слова, она бы больше никогда не смогла отказать ему в близости. Дверь в ее спальню навсегда осталась бы открытой. Как и ее сердце.
– Я твоя.
Ник жадно и требовательно целовал высушенные полотенцем места, продолжая ласкать ее грудь. Мередит металась, уклоняясь от его влажных горячих губ, но его бедра снова задвигались, и она обеими руками ухватилась за его ягодицы, заставляя его еще сильнее, еще плотнее прижиматься к ней. Ее глаза наполнились жгучими слезами, и она сжала веки так, что глаза оставались почти сухими.
Но несмотря на то что Ник любил ее со всей страстью, печаль не покидала ее, нависая над нею как грозовое облако. В ее сердце все еще звучали сказанные им накануне слова: «Любовь не входит в наше соглашение».
В течение ночи Ник просыпался несколько раз. В первый раз он заверил себя, что это сказывалась новизна его положения с Мередит, свернувшейся рядом с ним, и его разбудило желание снова почувствовать ее своей.
Но в четвертый раз он проснулся словно от толчка, как будто совершенно не понимал, где находится. Он взглянул на спящую рядом Мередит и вспомнил. Темные круги вокруг ее глаз говорили о ее изнеможении. Тени только подчеркивали фарфоровую белизну ее кожи, Мередит казалась хрупкой, совсем не похожей на ту, прежнюю, воинственную. Она многое пережила за эти последние двадцать четыре часа. Не удержавшись, он погладил ее по щеке. Она словно умерла для этого мира.
Наступавшее утро наполнило комнату предрассветной серой полутьмой, а Мередит все спала, не ведая о его прикосновениях или наступающем дне.
Ник протянул руку и обнял ее за талию. Мередит с легким вздохом приникла к его груди, и его сердце сжалось при виде этого безграничного доверия к нему, которое она проявляла даже во сне. Он закрыл глаза. Затем открыл и пристально посмотрел на нее. Неужели он когда-то думал, что равнодушен к ней? Большой рот, слегка приоткрывшийся во сне, губы, припухшие от поцелуев, – она была самой красивой женщиной из всех, с которыми он когда-либо делил постель.
Несмотря на то что в эту ночь он мало спал, Ник не чувствовал усталости. Он мог бы еще долго смотреть на нее. И эта мысль, подсказанная сердцем, испугала его.
До этой ночи он был уверен, что выражение «физическая любовь» изобрела женщина, чтобы придать вожделению больше значимости, показать, что слияние тел в чисто физическом акте имеет особый смысл. Но с Мередит его прошлое перестало существовать. Этой ночью перестал существовать и остальной мир. Ночью он узнал различие между вожделением и любовью. С Мередит любовь была всепоглощающей страстью.
Ник больше не мог этого отрицать. Его гнев, если только он действительно испытывал его, давно угас. Ее обман не так уж трудно было понять. Возможно, он с самого начала понимал мотивы ее поступка, но использовал свой праведный гнев, чтобы создать барьер, чтобы ничто не связывало его с нею. Глядя на Мередит, он понимал, что любит ее. Чувство, которое разрушало человека, которое делало человека слабым и ранимым, которое приводило к страданиям и печали, завладело его сердцем.
Ему оставалось только одно.
Глава 24
Мередит вышла из кареты и увидела перед собой до боли знакомое Оук-Ран. Послеполуденное солнце, пробиваясь сквозь облака, освещало дом своими лучами, словно приветствуя ее. Мередит взглянула на Ника, довольная тем, что вернулась домой, довольная, что он захотел приехать сюда, а не в Лондон.
Входная дверь распахнулась, и появилось круглое улыбающееся лицо Мари. До этой минуты Мередит не подозревала, как сильно она скучала по ней. Ей казалось, что она отсутствовала целую вечность. Оук-Ран как будто стало меньше. Подхватив юбки, она бросилась в объятия экономки. Освободившись из ее пухлых рук, Мередит услышала, как Ник отдает распоряжения кучеру.
– Только багаж леди. Мой оставь здесь. И проследи, чтобы переменили лошадей.
Ее радость погасла, и она повернулась к Нику.
– Разве ты не остаешься?
– Я поеду дальше, как только переменят лошадей. Мередит посмотрела на сгущавшиеся сумерки.
– Но уже поздно. Ты не останешься хотя бы переночевать?
На это он ничего не ответил. Да в этом не было необходимости. Выражение его лица все объясняло.
– Когда ты вернешься? – Ей не хотелось спрашивать, но притворяться равнодушной, когда он уезжал, было невозможно.
Он пожал плечами, избегая ее взгляда.
– Не могу сказать.
Несмотря на то что эти слова не прозвучали, Мередит все равно услышала их: «Я не вернусь».
Она стояла на ступенях в полном оцепенении, наблюдая, как конюхи меняют лошадей. Ник молча стоял неподалеку. Карета наконец была готова, и Ник повернулся к Мередит. Она чувствовала, что смотрит на него с вызовом, заставляя признать правду, признаться, что он оставляет ее и не собирается возвращаться. Он шагнул к ней, как будто хотел поцеловать ее на прощание.
Она поспешно отступила, слишком оскорбленная, слишком разгневанная, чтобы позволить ему прикоснуться к ней.
На помрачневшем лице его губы сжались в тонкую линию.
– Ты должен ехать, – сказала она, в ее голосе слышались вызов и возмущение. – Не сомневаюсь, в Лондоне у тебя дела. Здесь тебя ничто не удерживает.
Бросив на нее последний острый взгляд, он сел в карету и на минуту придержал дверцу.
– Береги себя. – Это было последнее, что он сказал. Она смотрела на удалявшуюся карету, вытирая щеки и презирая себя за бегущие по ним слезы. Почему она должна плакать? У нее есть все, чего она хотела: надежное положение и обеспеченное будущее ее семьи. Она никогда и не искала любви. Почему она нужна ей теперь?
