Читаем без скачивания Йогиня. Моя жизнь в 23 позах йоги - Клер Дедерер

— Ричард Хьюго, «Письмо возчику из Порт-Таунсенд».

Кричат чайки. Небо всех оттенков серого, от самого темного до самого светлого — как закат, забывший принять таблетки.

Мы едем в Маниту-Бич, и мама говорит:

— Вот с этого утеса я хотела сброситься.

Выходим из машины. Ветер устраивает торнадо в волосах.

Впереди — ряд бунгало с окнами на пляж. Сложно понять, какое из них было нашим. Они все выглядят обветшалыми: летнее жилье, которое сдают в аренду. Лишь у пары домиков более-менее процветающий вид: новая черепица, ухоженные цветы в горшках на террасе. В них, видимо, живут круглый год.

— Кажется, это, — говорю я, показывая на серый коттедж, ничем не отличающийся от остальных. Я узнала окно — когда-то мы ели жареные тыквенные семечки, сидя там на подоконнике.

— Да, — отвечает мама.

Она недовольна. Ей не понравилась идея этой поездки. Она не понимает, зачем я решила приехать сюда. Я и сама не понимаю. Наверное, мне просто хочется верить, что всё это было на самом деле. Хочется, чтобы мы обе признали реальность того, что произошло. Раньше мы никогда сюда не приезжали. Моя мать ненавидит это место. Оно напоминает ей о периоде в жизни, когда твердая почва вдруг ушла из-под ног, как мокрые пески.

Они с папой вместе оформляют развод — дело движется медленно, но всё же движется.

— Страшное место, — говорит она.

— Ага. Странно тут, да?

Мы идем по пляжу и находим незастроенный участок, если можно так назвать заросший кустарником склон горы. В 1997 году оползень накрыл дом учителя биологии на острове Бейнбридж. Погиб он, его жена и двое маленьких детей. Холмы кажутся вечными, но это не так.

— А почему ты хотела сброситься с утеса? — спрашиваю я.

— Не знаю. Всё менялось. Мне хотелось начать новую жизнь, но и заботиться о вас, моих детях. Всё так запуталось.

Я, разумеется, реагирую на ее слова по-детски, возмущаюсь: как можно было даже просто подумать о том, чтобы оставить нас, меня и брата.

— Я никогда бы этого не сделала, — отвечает она. — Никогда бы не бросила вас. — Вот она, суть материнства: всегда приходится возвращаться назад.

Ее хрупкая фигурка завернута в несколько слоев хлопка и флиса, но она все равно дрожит.

— Хочешь, дам пальто? — спрашиваю я.

— Нет. Я не замерзла.

Я все равно обнимаю ее за плечи. Она не любит объятия, но мне хочется это сделать.

Мне немножко неловко, что теперь я живу на том самом острове, где провела половину кошмарного 1973-го. Когда мы с Брюсом решали, куда переехать, то почему-то не учли в нашем списке такой пункт: этот остров связан в моей памяти с детской травмой. Я почему-то забыла, что именно здесь переживала кризис, связанный с расставанием родителей.

Но это же и интересно, правда? За последние годы я поняла, что хочу жить там, где иногда можно быть менее совершенной и более настоящей. И как по волшебству очутилась в эпицентре взрыва, там, где все притворялись, будто ничего не произошло. У меня появился второй шанс.

В детстве, насколько себя помню, я всегда мечтала жить со Стэном и Мими, с Салли и Билли, с Эриком и Анникой — в домике в лесу у воды. Мечтала жить на острове с двумя (двумя!) родителями, которые были бы лучшими друзьями. И вот теперь я живу здесь, только мама — это я; живу с мужем, который и есть мой лучший друг. Одному Богу известно, о чем будут мечтать мои дети, когда вырастут, но я очень надеюсь, что их мечты исполнятся — когда-нибудь, хотя бы ненадолго.

Теперь нас с Брюсом соединяет с нашими семьями залив — залив, который я знаю наизусть. Я плавала в нем, гуляла по его берегам, пересекала его на пароме, лодке с веслами, яхте и буксире. Каждое движение его волн знакомо мне, как катехизис. У Уолласа Стивенса есть стихотворение «Всё движется к западу», вода в заливе движется так же. Она берет начало от реки Седар в Каскадных горах и течет к озеру Вашингтон, останавливаясь у порога дома моего брата, живущего на озере в Медине. Общая знакомая на днях спросила, как у него дела. Раньше мой брат и его жена, их обособленность, закрытые семейные ритуалы злили меня, заставляли чувствовать себя обделенной. Но теперь мне было все равно, я даже их понимала. Ведь наша семья тоже узнала, что такое счастье, спрятавшись ото всех на вершине горы. И я, к своему удивлению, ответила: «Они с женой живут очень замкнуто, их жизнь — их тайный сад». Мы с подругой пришли к выводу, что это не так уж плохо.

После Медины воды залива движутся дальше на запад и текут мимо дома, где наша семья прожила десятки лет — с папой и без него. Они впадают в канал Монтлейк, который когда-то использовался для сплавления леса, — это узкий искусственный сток с бетонными берегами, ведущий в залив Портадж и к озеру Юнион, тому самому городскому озеру, которое и не пытается казаться частью живой природы, где качается на волнах лодка моего отца.

Чуть дальше к северу, в маленьком коттедже, живет Лиза с тремя детьми. Стив со старшим сыном остался на другом конце города. Лиза учится на курсах подготовки преподавателей йоги. Встречается с хорошим парнем.

Они со Стивом так и не развелись. Пока просто разошлись. Дети проводят время то с мамой, то с папой. Лиза и Стив постоянно встречаются, чтобы обсудить распорядок и благополучие детей. Они живут как семья, но семья, разбросанная по всему городу, живущая в двух разных домах; семья, которая обзавелась двумя дополнительными членами — парень Лизы, подружка Стива. Мы с Лизой видимся редко. Меня напрягает почти точная копия моего детства, которую она построила. Мне не нравится об этом думать. Но со стороны кажется, что всё в их жизни не так уж плохо. И когда я встречаюсь с ней, это помогает мне немного смириться с историей нашей семьи. Со стороны ее семейная жизнь выглядит вполне нормальной.

Во всем остальном не так уж всё и изменилось. Рути по-прежнему направляет свою кипучую энергию на воспитание детей. Картины Изабель становятся все более минималистичными. Только теперь, чтобы погулять вместе, мы садимся на паром.

Миновав дом моего отца, воды залива снова движутся на запад. Мимо канала Фремонт, где вода еще пресная, к шлюзам Баллард, соединяющим озера и залив. Здесь происходит всё самое главное. Лосось плывет вверх по течению, морские львы подстерегают лосося; туристы гуляют в шапках, надвинутых на уши, или с обгоревшими плечами, в зависимости от времени года; местные травят байки про морских львов; взволнованные шкиперы впервые проводят прогулочные катера через шлюзы бок о бок с рабочими судами вроде буксира Ларри: для них проход через шлюзы — обычное дело. (Хотя даже на этих судах мужчины и женщины оживляются, заходя в шлюз, начинают шутить и краснеют от натуги, натягивая канаты.)

И еще дальше к западу начинается залив Пьюджет-Саунд с его бурными, холодными водами, которые, возможно, уже умирают. Лишь уезжая отсюда много раз и потом возвращаясь, понимаешь, что здесь настоящий Север, чувствуешь, как же здесь холодно. Мой муж любит говорить: «Мы живем на Севере! На настоящем Севере! Всё равно что на Аляске, вот только никто не восхищается тем, какие мы суровые северные жители».

Миновав ледяные воды и продвинувшись чуть дальше на север, оказываешься у холма в Эверетте, где живут родители Брюса.

Окна их дома выходят на таинственный остров Хэт, куда никто никогда не ездит. А к югу теперь живут мама с Ларри, напрочь позабывшие о том, что когда-то были хиппи. Теперь они играют в гольф. Ларри по-прежнему занимается буксировкой, бизнес процветает. К югу от Вашона раскинулся город Такома, где у него своя лодочная мастерская; она такая грязная и странная, что вся наша семья хором начинает распевать песенку из сериала «Сэнд-форд и сын»[58], как только мы слышим о ней.

Мне нравится жить и знать, где я, где все мои родные. Мы как будто присматриваем друг за другом, но ненавязчиво — не так, как если бы нас соединяли дороги, а не вода.

Мой остров чуть западнее Сиэтла, чуть южнее Эверетта, чуть севернее Вашона. Он — одна их вершин треугольника (или четырехугольника) нашей семьи.

После того как мы прожили на острове несколько месяцев, мы с папой поехали в Маниту. В июне, то есть под дождем. Отыскали наш дом.

Папа, естественно, спросил:

— Точно помнишь, что это он?

— Точно. Я помню, как мы жарили тыквенные семечки на кухне. Вон там.

Я начинаю плакать, и он берет меня за руку.

— А мне нравилось здесь жить, — говорит он. И рассказывает, что до начала двадцатого века индейцы с материка приплывали в Маниту-Бич на своих каноэ и разбивали летом лагерь: очень уж хороший тут был улов устриц.

Если бы я была моложе, такая резкая попытка сменить тему меня бы жутко взбесила. Эй, у меня, между прочим, момент! Момент эмоционального катарсиса! А он говорит о каких-то устрицах! Но я лишь глубоко вздохнула и вдруг поняла, как мне нравится держать его большую узкую ладонь и слышать его голос.