Правда, взамен всех неприятностей я пользуюсь правом в семи трактирах, однажды в неделю в каждом, попользоваться двумя рюмками водки и порцией селянки. Жалованье я получаю неплохое, но ежели принять во внимание: первое, что по воспитанию моему я получил потребности обширные; второе, что съестные припасы с каждым днем дорожают, так что рюмка очищенной стоит нынче десять копеек вместо прежних пяти, — то и выходит, что о бифштексах да об котлетах мне и в помышлении держать невозможно!
Рассказчик. Позвольте, однако! Ведь вы сами сказали, что имеете право на бесплатное получение ежедневно двух рюмок водки и порции селянки!
Очищенный. Ах. молодой человек! Молодой человек! Как вы, однако, опрометчивы в ваших суждениях! По моему воспитанию мне не только двух рюмок и одной селянки, а двадцати рюмок и десяти селянок — и того недостаточно! Ах, молодой человек, право, обидно даже… (В голосе его зазвучали слезы, а рука сама протянулась к приятелям, как бы намекая о вознаграждении за обиду.)
Глумов. Не сердитесь на нас! (Кладет в распростертую ладонь Очищенного деньги.)
Очищенный(деловиторассмотрев монету). Мало, но я не притеснителен… К тому же я сластолюбив… (Со слезой в голосе.) Я люблю мармелад, чернослив, изюм, и хотя входил в переговоры с купцом Елисеевым, дабы разрешено мне было бесплатно входить в его магазины и пробовать, но получил решительный отказ; купец же Смуров вследствие подобных же переговоров разрешил мне выдавать в день по одному поврежденному яблоку. (Рассказчику.) Стало быть, и этого, по вашему, милостивый государь, разумению, достаточно?
Рассказчик. Извините. (Положилв приготовленную ладонь монету, она мгновенно исчезает в кармане Очищенного.)
Очищенный. Благодарю вас. Итак, я сластолюбив и потому имею вкус к лакомствам вообще и к девочкам в особенности. Есть у них, знаете… (Сладострастно причмокнул.)
Глумов и Рассказчик (с отвращением). Ой…
Очищенный. А так как жена удерживает у меня пятнадцать рублей в месяц за прокорм и квартиру — и притом даже в таком случае, если б я ни разу не обедал дома, — то на так называемые издержки представительства остается никак не больше пяти рублей в месяц.
Глумов внимательно на него смотрит.
(Встревоженно.) Что такое?
Глумов узнает его и начинает напевать: «Чижик-пыжик, где ты был?»
Что такое?!
Глумов. «…На Фонтанке водку пил…..(Рассказчику). Послушай, брат, ты видишь, кто он, этот старик? Не узнаешь его?
Рассказчик. Нет… Хотя… Словно я видел его где-то…
Глумов. Это же тапер Дарьи Семеновны… Очищенный!
Рассказчик. Иван Иваныч!
Глумов(Очищенному, вглядываясь в него). Иван Иваныч! Да ведь это ты! Ты! Ты! Помнишь, как ты на фортепьяно тренькал?
Очищенный(осторожно). Не помню…
Глумов. А помнишь, как я однажды поднес тебе рюмку водки, настоянную на воспламеняющихся веществах?
Очищенный. Помню. (Бросается в его объятия.) Друзья! Не растравляйте старых, но не заживших еще ран! Жизнь моя — это тяжелая и скорбная история!
Глумов. Иван Иваныч! Как ты вырос! Похорошел!
Очищенный. А моя жена еженедельно меня крова лишает.
Глумов. Но ведь супруга ваша могла бы и не требовать с вас платы за содержание?
Очищенный. О-о! Не говорите, милостивый государь! Моя жена… А есть ведь, господа, и другие жены… Вот жена Балалайкина, например…
Рассказчик(вскрикивает). Как?
Глумов толкает его: молчи, мол.
Очищенный(рад посплетничать). Никто почти и не знает, что он женат. А он женат, господа, и восемь дочерей имеет.
Рассказчик. Балалайкин женат?
Очищенный(взахлеб). Женат. Живут они в величайшей бедности близ Царского Села, получая от Балалайкина в виде воспособления не больше десяти рублей в месяц. Балалайкин же наезжает туда один раз в неделю, и ни одна душа о том не знает…
Рассказчик близок к обмороку.
Рассказчик. Все погибло.
Очищенный. Что?
Глумов (желая отвлечь Очищенного). Свидетель игр нашей молодости! Иван Иваныч! Да ведь туг фортепьяно! Сыграй нам «Чижик-пыжик! Где ты был?» Помнишь? (Отводит Очищенного от Рассказчика.)
Очищенный. Помню, как не помнить? (Садится за фортепьяно, начинает играть.)
Глумов садится рядом и подпевает.
Рассказчик. Балалайкин женат.
Глумов. Мужайся, что-нибудь придумаем.
Рассказчик. Что же это такое? Значит, он соглашался на двоеженство? И мы должны этому содействовать? А может быть, это и к лучшему? Тут уж мы окончательно свою благонамеренность выкажем. А что же остается? Забыть, что мы собирались только «годить», и по уши погрузиться в самую гущу благонамеренной действительности. Общий уголовный кодекс защитит нас от притязаний кодекса уголовно-политического. Двоеженство! Иначе не спастись. Надо прямо бить на двоеженство. Теперь у нас есть цель: во что бы то ни стало женить Балалайку на «штучке» купца Парамонова, и надо мужественно идти к осуществлению этой цели. (Глумову.) Глумов! А как ты смотришь на двоеженство?
Глумов. Эврика!
Дверь кабинета открылась, оттуда вышли Балалайкин и Юноша.
Балалайкин(всем). Я вижу, друзья, что вы уже перезнакомились. Одну минутку! (Юноше.) Все ясно, наш план неотразим. Ведь прежнее письмо наше возымело действие?
Юноша. Возымело, господин Балалайкин, только нельзя сказать, чтобы вполне благоприятное. Вот ответ-с! (Подает письмо.)
Балалайкин(громко читает). «А ежели ты, щенок, будешь еще ко мне приставать…» Гм, да… Ответ, конечно, не совсем благоприятный, хотя, с другой стороны, сердце женщины… Ну, если и эти письма не помогут… Что ж! Будем еще сочинять… новые… до победного конца!
Юноша(умоляющим тоном). Со стихами бы, господин Балалайкин!
Балалайкин. Можно. Из Виктора Гюго, например. (Декламирует по-французски.) Ладно будет?
Юноша(робко). Хорошо-с, но ведь она по-французски не знает.
Балалайкин. Это ничего: вот и вы не знаете, да говорите «хорошо». Неизвестность, знаете… она на воображение действует! Потребность такая в человеке есть! А, впрочем, я и по-русски могу:
Кудри девы-чародейки.
Кудри — блеск и аромат!
Кудри — кольца, кудри — змейки.
Кудри — бархатный
