Таких историй тысячи. Ничего, достойного вашего внимания.
– Простите, Сергей Васильевич, – тихо сказала Вероника. – Если вам тяжело об этом вспоминать…
– Нисколько не тяжело. Хотя не могу сказать, что приятно. Но вы действительно вправе знать все эти неприглядности. Горничную отправили обратно в деревню. Когда она родила, пани написала о случившемся казусе московскому родственнику. Тем более что сомневаться в его отцовстве не позволяла моя внешность. Все эти подробности, которые женщины каким-то непонятным образом различают в младенцах – нос, глаза. Ответа не пришло. Ну, на нет и суда нет. В маёнтке о моем существовании забыли. Правда, ксендз выучил грамоте и счету. Это оказалось кстати: когда мне исполнилось восемь лет, папаша Артынов явился из Москвы и сказал, что забирает меня с собой.
– Как забирает? – обескураженно спросила Вероника. – А ваша мама?..
– Ее никто не спрашивал. Да она и рада была от меня избавиться. К ней как раз посватался заможный хуторец, и байстрюк ей был ни к чему.
– Но почему же ваш отец так долго не давал о себе знать?
– Рассчитывал, что родятся полноценные дети. А когда стало ясно, что его супруга бесплодна, решил, что лучше иметь кровного сына от крестьянки, чем вовсе никакого. Он вообще был прагматичен.
– Он умер?
– Да, в Лондоне. Он был англофил. Перебрался туда вскоре после того, как я окончил гимназию. Собственно, и я тогда же в Англию перебрался. Отец был ко мне равнодушен, его супруга тем более. Но мое желание учиться в Оксфорде льстило его самолюбию.
– Вам, я думаю, нелегко пришлось в Москве… – проговорила Вероника. – Во всяком случае, сразу.
– Да, сразу не очень, – усмехнулся Сергей Васильевич. – Огрызался и выл, как затравленный волчонок. Впрочем, в этом имелась и положительная сторона. Моя деревенская незграбность была для меня источником такого мучительного стыда, что и правила жизни, и правила поведения я усваивал стремительно. И читал по этой же причине столько, что стоило бы побеспокоиться о моем зрении. Если бы это кого-нибудь беспокоило.
Размеренность его тона не могла ее обмануть. Что чувствовал деревенский мальчишка, оказавшийся вдруг в огромном городе среди чужих, равнодушных к нему людей… Вероника вздрогнула, представив это. Она хотела спросить, что было дальше, но не спросила. Лучше остаться в неведении, чем мучить его воспоминаниями. А что воспоминания эти для него мучительны, было ей понятно. Она знала его так мало, что, можно считать, не знала совсем. Но сейчас ей казалось, что он часть ее, так сильно она его чувствовала. Или – она его часть, и потому так странно, так невозможно представить, что сейчас, или через минуту, или через час надо будет одеться и уйти.
Вероника вдохнула побольше воздуха, но голос все равно прозвучал тихо:
– Мне пора идти, Сергей Васильевич…
– Останьтесь, прошу вас, – ответил он.
– Но вы же сказали, вам теперь надо вернуться в Польшу…
– Утром я вас провожу. А эту ночь оставьте мне. Пожалуйста.
Так странно было слышать в его голосе интонации почти робкие! Вероника перевернулась, потерлась носом о его плечо и от этого движения едва не свалилась на пол с узкой кровати. Он тихо засмеялся и, подхватив под мышки, положил ее к себе на живот. Ей несколько раз доводилось принимать роды, и она знала, что так кладут младенцев. Однако прижал он ее к себе при этом совсем не двусмысленно.
– Язык вашего тела слишком прям! – засмеялась и Вероника.
– А потому что я слишком хочу вас, чтобы это можно было скрыть!
– Это надо скрывать?
– Вам было слишком больно? – спросил он, помолчав.
Вероника вспомнила, как вскрикнула, когда телесная их близость совершилась в полной мере.
– Было, – ответила она. – Но не слишком.
– Я не хотел бы, чтобы вам приходилось терпеть.
– Мне не приходится терпеть вас. И… все, что связано с вами.
– Пока приходится. Но если вы будете со мной, это станет иначе. Что вы смеетесь? – заметил он.
– Меня один нэпман звал сожительствовать. Если пойдешь, говорил, то заколки с бриллиантами подарю.
– Извините.
Кажется, он смутился. Но понять, действительно ли это так, Вероника не успела. Сергей Васильевич обнял ее и стал целовать, и все стороннее перестало иметь значение так же, как боль, которой в самом деле невозможно было избежать сейчас в их полном и самозабвенном соитии.
Но что боль, да и удовольствие – что значит и оно!.. Любовь, представшая ей разом и вся, оказалась так велика и так неизменна, что в сравнении с этой сияющей алмазной глыбой меркло все остальное.
Глава 11
Проснувшись, он почувствовал сильный запах сухих трав и такой же сильный стыд. Он никогда не забывал за ночь ничего, что происходило с ним накануне. Соня удивлялась этому свойству его сознания, говорила: ты будто был в прошлой жизни разведчиком во вражеском тылу! Но он не находил в такой своей особенности ничего странного. Да и удобно это: всегда можешь быть уверен, что закончишь начатое и не забудешь выполнить все, что пообещал.
Так что отлично он помнил, от чего травяной запах и отчего стыд.
Пучки трав висели на вбитых в бревенчатые стены гвоздях. Про одну сухую метелку Алеся сказала, что это зверобой, про другую – чабор, про третью – что понятия не имеет. Он помнил, как она указывала на них ночью, и хотя все равно не различал в темноте, где какая трава, ему нравилось слушать ее голос. Ясность соединялась с тем, что называется трепетностью, а с медицинской точки зрения тревожностью. Это было так не только в ее голосе, но и вообще в ней.
Зря он сказал о своей физиологической к ней тяге. Конечно, это так и есть, и что плохого в том, чтобы сказать об этом прямо, тем более она понимает такие вещи как медик. Но стыд, который он чувствует теперь,
