свидетельствует о том, что говорить это было не нужно. Хотя его действительно потянуло к ней сразу – может, как раз от того, что она не сознавала своей сексуальной притягательности. Он тогда даже обрадовался, что она испугана и придется провожать ее домой. То есть не обрадовался, конечно, а… В общем, ему было хорошо, что бы он с ней ни делал – хоть разговаривал недавними вечерами на расстоянии от окна до окна, хоть спал этой ночью в одной постели. В разговорах она была легкая и внимательная, а в постели оказалась страстная и робкая, и это соединение несоединимого завело его так, что ночью ему хотелось ее снова и снова, и теперь, утром, он тоже чувствовал такое желание, что зубы сводило. Но теперь он чувствовал еще и стыд от того, что сказал ей ненужные слова.
Женя думал об этом, лежа с закрытыми глазами на широкой деревянной кровати и вдыхая запах сухих трав. Алеси рядом не было – конечно, она ушла, как только он заснул, чтобы сын утром не догадался, где она провела ночь. Сын у нее, правда, сообразительный и, скорее всего, догадается. Но догадки – одно, а объяснять ребенку, почему мужчина побыл и уехал, – совсем другое. Этого другого она и хочет избежать.
В Москве, когда уезжали, стояла прохлада, а здесь был зной. Женя думал, на болотах такого не бывает. Организм его сразу перестроился, и в комнатке под крышей ему не было жарко. Он вспомнил, как, целуя Алесю ночью, чувствовал губами соленые полукружья у нее под глазами. Так захотелось повторить это, и немедленно, что он поскорее поднялся с кровати, чтобы избавиться от такого несвоевременного желания. Черт знает до чего доводит травяной этот дурман!
Он думал, что увидит Алесю внизу, в общей комнате, но ее там не было. Надеялся увидеть во дворе, но не нашел и там и так от этого расстроился, что даже удивился. Да она просто спит еще, наверное. Шесть утра всего.
Удобства в доме были устроены по-городскому, но во дворе был прибит к столбу и старый медный рукомойник. Женя еще вчера его заметил и вышел теперь умываться к нему. Это действительно оказалось приятно, как он и предполагал.
Когда, умывшись, он обернулся, то увидел Сережку. Тот стоял рядом и с любопытством за ним наблюдал.
– Доброе утро, – сказал Сережка. – А почему ты так умываешься?
– Как – так?
– С закрытым ртом.
«Не зря она ночью ушла! – весело подумал Женя. – Парень наблюдательный».
– Привык, – объяснил он. – В Африке вода бывает такая, что нельзя, чтобы даже капля в рот попала, когда умываешься. Ну я теперь всегда рот и закрываю. Машинально.
– А зубы как же в Африке чистить?
У мальчишки даже нос шевелился от любопытства.
– Из бутылки. Бутылку воды в магазине покупаешь и из нее зубы чистишь.
– Тут с открытым ртом умывайся, не бойся, – сказал Сережка. – У нас вода хорошая. В умывальник я с родника приношу. И в Ясельде тоже чистая. Можешь даже пить, ничего с тобой не здарыцца.
– Не здарыцца – это не случится?
– Ага. И с болота тоже можно пить. Только фильтровать надо.
– Через сфагнум?
– А ты откуда знаешь? – удивился Сережка.
– Читал где-то.
– Информационный поток, – с важным видом кивнул тот. – Дед говорит, мы все дурные стали, потому что день и ночь в интернет пялимся. Но в Багничах интернета нету, а информационный поток все равно есть. Потому что он вообще, а не в компе.
– Это Вернадский открыл, – сказал Женя. – Не совсем это, но что-то вроде. Назвал ноосферой.
– Давно открыл? – поинтересовался Сережка.
– Лет сто назад.
– Ну да! Тогда ничего ж вообще не было.
– Что-то да было. Он обдумал то, что было, и предугадал информационный поток. Сереж, а где мама?
– Спит еще. Обычно рано встает, а тут заспалась чего-то. Может, разбудить?
– Ты что! Разве можно живого человека будить?
– А кого ж будить, мертвого, что ли? – хмыкнул Сережка. И тут же спросил: – А правда, что ты людей оживляешь?
– Ну, не оживляю все-таки. Я же врач, а не колдун вуду.
– А что такое вуду?
Поняв, что от Сережки так просто не отделаешься, Женя вздохнул и в следующий час объяснял ему, что такое вуду, и браслеты, которые, как верят туареги, спасают от злых духов, и барабаны, которые в деревнях Ганы используют вместо телефона и телеграфа…
Рассказывал он все это, правда, уже не во дворе, а по дороге на речку, а потом плавая в прозрачной, по-утреннему холодной воде, а потом растянувшись на траве у берега и глядя в небо, цвет которого в точности совпадал с цветом Алесиных глаз, чего трудно было не заметить.
«Может, и не очень я ее обидел, – подумал Женя. – Вода бодрит, солнце греет, цветы медом пахнут. Тоже физиологическое счастье. А хорошо».
Сережка срывал с травяных стеблей какие-то зеленые лепешки с ноготь величиной и отправлял в рот.
– Не отравишься? – спросил Женя.
– Не, это ж калачики. Семена такие. Их все едят.
– Что еще все едят?
Он спросил просто для того, чтобы говорил мальчик, а самому можно было бы молчать и смотреть в небо, как в Алесины глаза. Эта догадка несколько смутила Женю своей сентиментальностью.
– Много чего, – ответил Сережка. – Весной шишки с сосны. Они еще не шишки тогда, а типа хвостики зеленые. Бабушка из них варенье варит, но можно и так есть. И листья с липы, это тоже весной, пока не горькие. И клюкву. Она, как за зиму перемерзнет, потом сильно сладкая становится.
– Ты его заговорил уже, сынок, – услышал Женя.
Он быстро сел, оглянулся. Алеся стояла на пологом прибрежном холме.
– Вон какой у него вид от тебя обалделый! – засмеялась она.
– Это от солнца. – Женя покрутил головой. – И
