Читаем без скачивания Два света - Юзеф Крашевский

— Не понимаю, к чему клонится ваше предостережение, — отвечал Алексей. — Я знаю себя, Карлинских и не принадлежу к разряду людей, стремящихся стать выше своей сферы.

— В таком случае, я без церемонии скажу тебе! — воскликнул Юноша, отворотившись в другую сторону. — Ты немножко поэт, каждый день видишь Анну и, пожалуй, готов подумать, что имеешь право влюбиться в нее.

Алексей печально улыбнулся.

— Я не ребенок, — сказал он. — Для меня панна Анна не по имени и происхождению, а по сердцу и уму представляется существом столь высоким, великим и лучезарным, что я не смею даже поднять на нее глаз. Любовь к ней была бы с моей стороны непростительной дерзостью!

Эти слова сказаны были с таким энтузиазмом, что пристально глядевший на Алексея граф многое понял из его голоса и глаз. Пораженный глубокой печалью, он потупил седую голову, сдвинул брови и больше не говорил ни слова.

На другой день, с рассветом, старик отправился в Жербы и, дорожа спокойствием Дробицкой, скрыл от нее замеченную тайну и сказал только:

— Алексею хорошо в Карлине, там все любят его… больше ничего я не заметил… Маленькая Поля занята уже другим… Как молодой человек — Алексей, может быть, мечтает, тоскует и непременно по этой причине худеет и чахнет. По моему мнению, его следовало бы стащить за ноги на землю и женить… Поэзия — кушанье не питательное. Поищите-ка ему честную жену, будем вместе сватать. И я еще напьюсь на его свадьбе.

— О, где уж мне искать для него жену! — отвечала Дробицкая. — Тут не будет никакого толку… потом всю жизнь мучила бы меня совесть… пускай лучше ищет сам и поступает, как хочет, я решительно отказываюсь от этого дела.

Между тем, Поля продолжала играть свою тяжелую роль. Иногда она совсем теряла силы, хотела идти к Юлиану, на коленях просить у него прощения и потом утопиться… Но вскоре ей приходили на мысль последствия такой вспышки, скандал — и бедняжка одумывалась и возвращалась к Юстину.

Привязанность Юстина к Поле с каждой минутой делалась очевиднее и возлагала на девушку обязанности. Она сознавала, что должна пожертвовать собою и дать бедному поэту счастье, которым манила его.

Итак, Поля с геройством приносила свою жертву, удерживала бившееся в груди сердце, скрывала кровавые слезы и улыбалась молодому человеку, а последний у ног ее забыл все на свете, даже питавшую его до сих пор поэзию… Карлинский глядел на все это с раздражением и бешенством… Сначала он насмехался над Полей, потом впал в отчаяние и наконец, не имея возможности разрешить недоумение, совершенно упал духом. В сердце молодого человека не было достаточной силы ни для продолжительной борьбы, ни для постоянной привязанности, поэтому первая борьба истощила Юлиана, и он не мог идти далее. Когда же молодой человек увидал, что Поля явно и решительно покинула его, то почувствовал, будто огромная тяжесть спала с его сердца… Теперь он мог отдохнуть, тихая печаль вскоре заменила отчаяние… Раздумывая сам с собою, Юлиан сказал себе, что ничем не обязан Поле, что он более страдал от своей любви и что выходит из этих отношений чистым и свободным… Но часто в нем опять возбуждалось горячее сожаление о любви, воспоминание о Поле и проведенных с нею и безвозвратно улетевших вечерах почти сводило его с ума: он плакал и роптал. Вся эта драма, слишком тяжелая для Юлиана, сильно томила его.

В один из летних вечеров, так живо напоминавших Юлиану блаженные минуты, проведенные в беседке сада, он весь в слезах вбежал к Дробицкому, схватил его за руку и, дрожа как лист, вывел его в сад.

— Милый Алексей, — воскликнул он, — я несчастлив, не понимаю ни себя, ни своего положения, надеюсь только на твою дружбу… Голова моя кружится!.. Объясни мне откровенно Полю, меня самого, наше положение и скажи, что происходит с нами? Я решительно ничего не понимаю…

Алексей молчал.

— Заклинаю тебя Богом, честью, нашей дружбой… спаси меня! Забудь — кто я, не думай — кто она… и прямо скажи, что бы ты сделал на моем месте?

— Теперь все зависит от того, любит тебя Поля или нет, необходимо разрешить, что такое любовь ее к Юстину: загадочная комедия или горькая правда, которой необходимо покориться?

— А как ты думаешь? — спросил Юлиан.

— Не смею сказать тебе своего мнения…

— Если ты действительно друг мне, то говори откровенно! — воскликнул Карлинский.

— Хорошо, я ничего не буду скрывать перед тобой, — отвечал Дробицкий. — Все действия Поли представляются мне загадкой… Кто знает?.. Президент и полковница могли иметь на нее влияние, вы худо скрывали свою тайну, все знали о ней… По моему мнению, Поля играет комедию, чтобы освободить тебя…

— И мне приходила подобная мысль, — несколько холоднее отвечал Карлинский, — но может ли это быть?.. Она?..

Алексей пожал плечами.

— Очень может быть.

— Что же остается мне делать? — спросил Юлиан.

— Не спрашивай меня, ради Бога, не спрашивай, потому что разбор этого вопроса сильно оскорбит тебя!.. Было время, когда тебе следовало бежать от нее, теперь осталась одна дорога: пренебречь всем, идти с нею в костел и обвенчаться…

Юлиан стоял точно вкопанный. Очевидно было, что он уже колебался, хотел любить, но боялся жениться.

— В самом деле, я люблю ее, — наконец проговорил Карлинский, — но можем ли мы быть счастливы?

— Не о том теперь речь, но ты обязан это сделать… С самого начала ты мог оттолкнуть ее, а теперь не имеешь на это права: она была твоя, и жизнь твоя принадлежит ей.

Карлинский смешался.

— Знаешь ли, — боязливо произнес он, — знаешь ли, какую картину моей будущности, вероятно, не без цели, представил мне президент, если бы я женился на бедной?

Алексей пожал плечами и сказал:

— Не знаю.

Юлиан слово в слово повторил весь разговор свой с президентом перед поездкой в Ситково.

— Следовательно, у тебя нет отважности обречь себя на бедность? — воскликнул Алексей. — Говори откровенно, Юлиан! В таком случае, сердечно жаль тебя, потому что ты погибнешь… Размысли, на чем основывается теперь твое счастье: на имение, на деньгах — на одном из самых непрочных земных благ… И для удовольствий тела, для светских пустяков ты готов пожертвовать своими правилами, привязанностью, любовью, благородством?..

— Это довольно резко сказано! — проговорил несколько обиженный Юлиан.

— Ты требовал моей откровенности, а я в подобных случаях не могу и не умею говорить против собственного убеждения… Теперь говори ты, я слушаю, я душевно желаю, чтобы ты оправдался.

Юлиан значительно охолодел и сказал себе, что, несмотря на искреннюю дружбу, Алексей и он не равны друг другу. Голос его обнаруживал обиженного пана, когда он произнес:

— Все это не более, как ораторские восторги! Правда, я люблю Полю, но не предвижу счастья ни для нее, ни для самого себя, если мы соединимся: оба бедняки, отверженные родными, и с такой необузданной любовью, как наша…

Алексей печально задумался и загляделся на месяц…

— О, далеко, очень далеко улетело время университетских прогулок наших в глубокий час ночи!.. Совершенно изгладились мысли, которыми делились мы тогда… Исчезло даже и то, о чем с таким восторгом рассуждали мы при встрече на постоялом дворе!.. Я, кажется, все тот же, что был, но тебя изменило холодное прикосновение вашего общества, тебя отравили вредные испарения его…

— Дорогой мой Алексей!.. Не думай так обо мне…

— О, я не обвиняю тебя! Ты беден, ты слаб, милый Юлиан!.. Но помни, что счастье не живет там, где оно грезится тебе, даже спокойствия ты не найдешь в богатстве, если ставишь его на первом плане в ряду условий жизни…

— Но ты не понял меня… Я не боюсь бедности один, но с Полей…

— С ней? С ней, которая обожает тебя и готова отдать за тебя жизнь свою?

— Так ее отношения к Юстину комедия, притворство? — вдруг спросил Юлиан.

— Не знаю, но опять скажу, что столь внезапную перемену не могу иначе объяснить себе…

Юлиан начал ходить по комнате и говорил в задумчивости:

— Все это превышает мои силы… Я не создан для борьбы и страданий… Я хорошо знаю, что с Полей я не могу быть счастлив…

— Но, ради Бога, вспомни, чем ты обязан ей!

— Обязан… я? — воскликнул Карлинский. — Скажи лучше — она… Я доведен был до сумасшествия… Никто не устоял бы на моем месте… она увлекла меня…

Алексей сжал руки.

— Молчи! Ради Бога молчи! — вскричал он. — Ты оскверняешь уста свои! Ты никогда не должен говорить этого! Она ребенок, она существо, не понимавшее опасности, но виноват один ты, как старший летами, виноват, как мужчина, наконец, сто раз виноват, потому что смеешь обвинять ее!

Юлиан вспыхнул и сказал Дробицкому:

— Теперь я вижу ясно, что чем больше мы живем, тем меньше понимаем друг друга. Ни возраст, ни опыт нисколько не научили тебя: ты все еще смотришь на вещи по-студенчески, горячо и свысока… Я созрел гораздо больше…