закончили. — Я быстро встаю, мои ноги дрожат. Один из охранников смотрит на меня.
— Подожди. Сядь назад.
Я просто смотрю на нее.
— Сядь.
— Скажи мне правду или я уйду.
Ма складывает руки на коленях. Кивает сама себе, как будто что-то решая. Потом смотрит мне в глаза. Ее взгляд холоден, линии вокруг рта резкие.
— Пусть будет, по-твоему.
Я сажусь.
— Ты должна понять, — начинает она медленно, ее голос ровный. — Ты была маленькой лгуньей. Ты лгала все время, пытаясь выставить меня в плохом свете при каждом удобном случае, пытаясь встать между мной и Фрэнком. Ты одевалась вызывающе, жаждала внимания со стороны мужчины, любого мужчины. Я распознала твой взгляд, движение бедер. От тебя веяло сексуальностью. Фрэнк просто мужчина, как и любой другой. Он берет то, что ему предлагают.
Внешне я даже не вздрагиваю. Я сделана из камня. Мое сердце высечено из мрамора.
— Я была его дочерью.
— То, что связывало нас с Фрэнком — это изначальное. Вечное. Мы любили друг друга больше, чем кого-либо другого. Я бы сделала для него все. Что угодно. И он всегда возвращался ко мне. Ты понимаешь? Большинство людей этого не понимают. Большинство людей никогда не испытывают настоящей любви. Они не узнают ее, даже если она ударит их по лицу. Конечно, он скитался. Иногда исчезал. Он наслаждался жизнью. Он мужчина. Он имеет на это право. Но он всегда, всегда возвращался домой. Ко мне, в мои объятия. Я принадлежала ему.
— Ты всегда выбирала его. Вместо своих собственных детей.
Она кивает.
— Разве не положено любить мужа больше, чем детей? Он на первом месте.
— Нет, это не так.
— Ну, для меня так. Да. Я никогда не извинялась за это и не собираюсь начинать сейчас.
— Если ты так сильно его любила, почему ты здесь? Почему ты делаешь это для меня?
Волосы ма развеваются вокруг подбородка. Ее голос звучит резко как нож.
— Ты пришла ко мне тем летом, чтобы похвастаться.
Я так потрясена, что мое сердце пропускает удар.
— Что?
— Ты знаешь, каким был Фрэнк. Ему нравилась молодая плоть. Ты хотела уколоть меня, показать, что лучше меня, что победила. Он хотел тебя, а не меня. Мою собственную дочь.
Я качаю головой, ошеломленная ее словами.
Она трет глаза кулаками. Ее рот сжат в плотную, бескровную линию.
— При каждом удобном случае ты швыряла это мне в лицо.
— Мне было четырнадцать.
— Достаточно взрослая. Как та другая девушка. Она охотно соглашалась, пока он не потерял к ней интерес. Тогда она назвала это изнасилованием. Типичная шлюха.
Мое дыхание замирает в груди.
— Ты имеешь в виду девушку на вечеринке братства. Когда ты была беременна мной.
Брови мамы сошлись.
— Ты разговаривала с Биллом.
— Он сказал, что говорил тебе, пытался предостеречь.
Она коротко и резко смеется.
— Да, говорил. Впрочем, Фрэнк уже сам мне все рассказал. Эта девушка не была особенной. Не она первая, и далеко не последняя. Твой папа не любил никого из них. Они просто мусор, блестящие игрушки, с которыми можно поиграть и выбросить.
— Она была просто ребенком.
Мама пожимает плечами, как будто это не имеет значения.
— Он любил меня. Он всегда возвращался домой ко мне.
— Я не понимаю. Тогда зачем ты это сделала? — Я раскинул руки, жестом показывая на нас, бетонные стены, охранников, мрачную тюремную одежду ма, на все.
— То, что его не стало, чуть не убило меня. Но что-то случилось, я не знаю. Что-то щелкнуло в моей голове. Я подумала, что тоже хочу умереть. Я хотела лечь рядом с ним и пустить себе пулю в голову. Я думала, что не смогу дышать без него, не смогу прожить и дня без него рядом. Пока смерть не разлучит нас.
Я моргаю. Мое зрение расплывается.
— Вот почему ты велела мне уходить.
У мамы даже не хватает приличия покраснеть.
— Сначала, да. Я не хотела, чтобы ты стояла между нами, мешала даже в смерти. Это должны были быть он и я, навеки вечные. Я попросила тебя уйти. Встала на колени. Приставила пистолет к голове. А потом поднесла ко рту. Но я не смогла этого сделать. Я продолжала видеть твое лицо перед собой. И я знала, что ты скажешь, что скажут другие, когда тебя арестуют.
— Что? — шепчу я.
— Это все выплывет наружу. Весь этот грязный, уродливый бардак. Меня бы назвали ужасной матерью. Я знала, как это будет выглядеть. Как весь мир будет судить нас. Все эти мерзкие, отвратительные секреты, мои, Фрэнка и твои, выплеснули бы на первую полосу, чтобы все желающие их увидели. Я не могла этого вынести. Я все еще могла что-то сделать. Я все еще могла его защитить. Как же иначе? Поэтому я выстрелила в него снова, для анализа, экспертизы и всего остального. Я достаточно смотрела телевизор, чтобы знать, как это работает.
— Ты сделала это для себя? — Наконец-то, наконец-то мы добираемся до сути, ложь разворачивается вокруг холодного, твердого самородка правды.
— Для всех нас. Неужели ты бы хотела, чтобы это вышло наружу? В каждой газете, на каждом сайте и в вечерних новостях? Чтобы эта грязь запятнала доброе имя Фрэнка?
— Его доброе имя? Ты с ума сошла?
— Пять минут, — предупреждает надзиратель.
Она откидывается на стуле, скрещивая руки.
— Фрэнк хотел бы, чтобы все закончилось именно так. Его репутация всегда имела для него такое большое значение. Это последнее, что я могу для него сделать. Здесь не так уж плохо. Я все еще могу смотреть свои любимые сериалы. У меня есть сигареты.
Я смотрю на нее. Шквал чувств, клубок темных и светлых нитей, обида и тоска, гнев и любовь, мгновения счастья и годы горечи — они сжимаются в узел у основания моего горла. У меня есть ответ. Даже в смерти Фрэнк побеждает, когда дело касается моей матери. Она пожертвовала собой, чтобы спасти его, а не меня. Она ничем и никогда не жертвовала ради меня. И странным, запутанным образом, который я не могу объяснить, это освобождает меня.
— Я пыталась ненавидеть тебя всю свою жизнь.
— Пыталась? — Ма поднимает брови.
— Я не могу. Я пыталась и не могу. — Не знаю, может ли дочь когда-нибудь полностью возненавидеть свою мать, что бы та ни сделала. Между нами слишком много общего. Но боль в сердце говорит мне, что я все еще ее люблю. Какая-то маленькая, потерянная и одинокая часть меня всегда будет любить ее, или, по крайней мере, представление о ней, о том, какой она должна быть.
Она
