надо пытаться».
Он тормозит перед светофором, дважды смотрит налево, прежде чем свернуть на пустынную дорогу. Лукас так осторожен и продуман во всем. Он не превысил скорость ни на милю за всю дорогу сюда, где бы ни находился.
— Ты должен сыграть для меня как-нибудь.
— Ты имеешь в виду мою гитару? Я бы с удовольствием. Но я оставил ее дома.
При слове «дом» я сжимаю челюсть, в очередной раз напоминая себе, что его дом не здесь, в Брокуотере. И когда его мама умрет, он уедет. Исчезнет. Из моей жизни. Эта мысль пронзает меня насквозь. Я не хочу, чтобы он уезжал. Я сжимаю зажигалку так крепко, что костяшки пальцев побелели.
— Ты собираешься остаться во Флориде после похорон?
Он качает головой.
— Мои тетя и дядя разрешили остаться до окончания школы, так как это мой выпускной год. Мне нужна стабильность, и все такое.
Облегчение захлестывает меня. Я выдыхаю.
— Ты хочешь остаться здесь?
Он улыбается, не поворачивая головы.
— Конечно.
— Хорошо. Я имею в виду, не то чтобы меня это сильно волновало, на самом деле. То есть, волнует. Блин. Я идиотка, вот что я имею в виду.
— Ты не смогла бы быть идиоткой, даже если бы попыталась.
— Ты будешь удивлен. — Я смотрю в окно. — Слушай, Лукас?
— Да.
— Что с тобой не так? Ты кажешься слишком идеальным. Я начинаю подозревать, что ты, должно быть, скрытый серийный убийца или что-то в этом роде. Например, ты тайно пожираешь соседских домашних животных или планируешь вступить в ИГИЛ и взорвать библиотеку?
Он улыбается, но улыбка не доходит до его глаз.
— Нет. Я не планирую никаких убийств с топором и люблю библиотеку. Довольна?
— Не-а. Ни капельки.
— Мы на месте, — объявляет он, когда мы въезжаем на огромную пустую парковку. На знаке написано — «Парковка Силвер Бич».
— Не хочу тебя расстраивать, но у нас немного не сезон.
Его лицо снова спокойное, веселое и чрезмерно довольное собой. Лукас берет меня за руку.
— Просто подожди и увидишь. Возьми с собой перчатки. На улице довольно холодно.
Ветер треплет наши волосы и кусает щеки, но зимнее небо синее и безоблачное. Наши ботинки хрустят по чистому, белому снегу. Пляж под нами впал в глубокую спячку. Трудно представить себе шлепанцы и бикини, солнцезащитный крем и замки из песка.
Когда мы достигаем береговой линии, я понимаю, почему Лукас привез меня сюда. Озеро Мичиган замерзло. Штормы прошлой недели всколыхнули воду, всплески и удары волн подняли ледяные поля, выталкивая плиты твердого льда толщиной в фут прямо в воздух. Некоторые из них достигают пяти футов в высоту, другие — десяти футов, третьи — пятнадцати и более. Они торчат вверх из замерзшей поверхности озера, как сверкающие клыки.
— Пойдемте туда.
— Это опасно. Льдины могут оседать, внезапно сдвигаться. Мы можем провалиться и замерзнуть насмерть. Нас может зажать между массивными глыбами льда.
— Детали, шметали.
— Так и думал, что ты это скажешь, — сухо говорит Лукас.
Я вытаскиваю его на обдуваемый ветром лед. Мы проходим сто, двести футов, пока не оказываемся окруженными со всех сторон, затерянными в лабиринте. Эти образования похожи на разлетевшиеся осколки огромного стекла, с огромной силой брошенного на землю. Они имеют форму лезвия, острия ножей, жестокие в своей красоте.
Лед гладкий, полупрозрачный, голубого цвета, изморозь в филигранных вихрях и замысловатых паутинах. Некоторые из них — блестящий, переливающийся мрамор, другие — сверкающие кристаллы, чешуйки снежной корки.
Мое дыхание замирает в горле. Я иду по озеру Мичиган. Я исследователь, открывающий потустороннюю, ослепленную снегом планету, чужую местность странного, удивительного, абсурдного мира. Моя грудь расширяется, наполняясь острыми осколками света. Пальцы подрагивают. Я хочу нарисовать это, написать в красках, поглотить, как-то вписать в свое тело, привязать к своим костям.
Лукас видит это по моему лицу. Его кривая ухмылка становится шире. Он ничего не говорит. Ему это и не нужно.
— Ты веришь в Бога? — спрашиваю я его.
— Думаю, да. Прямо здесь, прямо сейчас, я очень хочу верить.
— Я тоже.
Лукас снова берет меня за руку. Он ведет меня через беспорядочный лабиринт льда, пока мы не выходим на открытое пространство. Пирс — это уменьшающаяся черная линия, тянущаяся к далекому берегу.
Мы находимся почти параллельно маяку в конце пирса. Только он больше не похож на маяк. Каждый его дюйм покрыт слоем сосулек. Он словно покрыт инеем, перламутровой глазурью, мерцает, как ледяной дворец из сказки.
— Я живу здесь всю свою жизнь. Почему я никогда этого не видела?
— Для этого нужны идеальные условия. Вода вокруг пирса еще не должна быть замерзшей. Холодный фронт с сильным ветром должен дуть длительное время, час за часом. Каждый раз, когда волны разбиваются о маяк, несколько капель брызг замерзают. Это происходит снова, и снова, и снова. Медленно, а потом все сразу. Пока не появится вот это.
Я качаю головой, недоумевая и теряя дар речи.
— Откуда ты все это знаешь?
Лукас пожимает плечами и озорно ухмыляется.
— Признаюсь: Я хотел произвести на тебя впечатление, поэтому погуглил.
— Я все еще под впечатлением. В некотором роде.
— Я не против.
Я опускаюсь на колени и счищаю снег с ледяной мантии, покрывающей поверхность озера. Этот лед мутного коричнево-зеленого цвета, толстый и непрозрачный. Я представляю, как внизу клубится глубокая вода, холодная, черная и безмолвная.
Белое солнце движется к горизонту. Синие тени удлиняются. Ветер набирает силу, скребет по огромным глыбам льда, порывами огибает их углы и скошенные края, осыпая наши открытые лица гранулами снега.
Лед вздрагивает и стонет.
Нависающая надо мной плита сдвигается со скрежещущим, чавкающим звуком. Подо мной разверзается небольшая трещина. Она расширяется и становится достаточно большой, чтобы просунуть руку, а затем ногу.
Лукас хватает меня за руку.
— Бежим!
Глава 47
Мы бежим, скользя по льду. Я спотыкаюсь, поднимаюсь, продолжаю бежать, резкий холодный воздух обжигает мои легкие. Мы достигаем берега, с беспечным облегчением падаем, смеемся, катаемся по снегу.
Потом Лукас поднимает меня, и мы мчимся к его джипу. Он включает отопление до максимума. Наши щеки и уши болят, пальцы рук и ног онемели.
— Можно тебя коснуться?
Когда я киваю, Лукас стягивает перчатки с моих пальцев и растирает их между своими. Медленно мы оттаиваем. Окна покрываются паром. Вскоре мы стягиваем куртки, снимаем шапки, разматываем шарфы. Когда Лукас снял шапку, его черные волосы встали дыбом, как будто он сунул палец в розетку.
Я смотрю на него, в его добрые, искренние глаза и застенчивую, кривую улыбку. Мое сердце переполнено
