положения.
Начать с того, что им предстояло решиться на самоубийство, а это очень странное решение, поскольку они уже составили планы на… Нет, нет, подожди минутку, — предупредил он себя. — Попытайся найти убедительную причину самоубийства. Идет? Попытайся найти причину, которую Томми и Ирэн сами определили как безысходность, а не те сомнительные. В этом деле и так уже много тумана, и сомнения душат меня… Господи, как хочется глотнуть свежего воздуха! И эта бедная девочка! Зачем она прыгнула! Господи, как жаль, что я ничего не смог изменить! Как жаль, что я не смог протянуть к ней руку, сжать ее в своих объятиях и сказать: «Милая, послушай, не прыгай, милая, твоя жизнь не должна пропасть».
Он остановился перед красным сигналом светофора, долго и внимательно вглядываясь в него, весь в мыслях о молодой девушке, стоявшей на карнизе двенадцатого этажа. И в ушах его опять зазвенел ее душераздирающий крик, почудился удар ее тела о тротуар.
Свет сменился на зеленый.
Образ погибшей девушки не оставлял его. Это действительно было самоубийство, подумал он. Настоящее самоубийство. Брошенная человеком, которого любила, лишенная смысла жизни, она прыгнула. Должно быть, все было невероятно мрачным. Все было так чертовски мрачно, что действительно не было другого выхода и смерть казалась единственным утешением, а жизнь — пустой и такой безнадежной, что получилось так, как говорилось в той записке, — нет другого выхода.
Ну хорошо, таково решение. По каким-то причинам. Но каким? По каким причинам те двое, Томми и Ирэн, решили, что другого выхода для них нет, и они должны всему положить конец. Они должны… Что там говорилось в записке? «Только так мы можем покончить со страданиями своими и других». Хорошо, они решили положить конец страданиям, каким? Никто и не знал об этих страданиях, черт их побери! Майкл Тейер, кандидат в главные рогоносцы года, предоставляет жене полную свободу! Так кто же знал обо всем этом? Где же все остальные страдальцы? Нет никого! Барлоу жил со своим братом Амосом, а тот вообще ничего не знал об Ирэн. Так что уж он, наверняка, не страдал. Да и вообще, зачем ему страдать, даже если он и знал о девушке своего брата?
А Мэри Томлинсон? Она все это одобряла, так что и она совсем не страдала. Никто не страдал. Все это отпадает. Тут что-то другое.
Так что можно признать, что никто не страдает.
Но в записке говорится: «покончить со своими страданиями». Слово «своими» неправильно написано Надо бы найти какую-нибудь информацию о Томми и Ирэн, как у них с орфографией, взглянуть на их письма… Как там? Покончить со своими страданиями и других… Но Томми и Ирэн не страдали, они встречались друг с другом тайно, каждую неделю, а может быть, и чаще. И вообще, никто не страдал. Так что эта фраза в записке не имеет смысла.
Если, конечно, никто не лжет.
Ну, например, Тейер. Если предположить, что, на самом деле, он знал о встречах своей жены с Томми и что из-за этого мучился, и что отказал в разводе, а может быть, он страдал. В таком случае, все в записке верно, и нет выхода. Газ открыть — и все.
А может быть, молодой Амос знал, что его брат встречается с Ирэн, и ему это не нравилось, и он не велел ему встречаться с замужней женщиной и сказал ему, что у него сердце разрывается оттого, что брат ввязался в безнадежное дело. В таком случае записка тоже была бы точной. Амос страдал — нет выхода. Ну что ж, тогда в кухню, к газовой плите.
А может быть, это Мэри Томлинсон, мягкая, великодушная, знающая о делах своей дочери. Может быть, и ей все это не нравилось? Может быть, она сказала дочери, что развод — дело грязное. Каким бы грубияном ни был Тейер, могла бы посоветовать: «Терпи, доченька, постарайся привыкнуть». Отсюда и записка, а затем и газ. Тогда в этом случае тоже кто-то лжет. И это неразумно. Зачем лгать, если скрывать нечего?
Зачем настаивать на том, что произошло убийство, если они все знают, что у Томми и Ирэн были настоящие причины убить себя. Обычно не лгут, скрывая самоубийство.
Нет, подожди минуточку! Наверное, можно и лгать, если считать самоубийство чем-то позорным, пятном на чести семьи, чем-то непристойным и даже наследственным, что может сказаться на отношениях с родственниками и друзьями! Никому не нравится самоубийство. Может быть, поэтому и лгут? Может быть, они считают, что и глазах общества убийство выглядит более пристойно и статус его выше, чем самоубийство. Да, моя дочь- бедняжка и ее любовник были убиты. А вы разве не шали? Да, моя бедная жена была убита во время любовного свидания, вы слышали? Да, моего бедного брата укокошили, когда он был в постели с любовницей. Просто блеск! Убийство — почетно, самоубийство — позор!
«Ну, а может быть, все-таки самоубийство, — размышлял Карелла. — Может быть, вошли в квартиру, разделись, ясе с себя сняв, нет… не все. Оба остались в трусах, /(умали, что неприлично, если их найдут мертвыми и голыми. Уж, по крайней мере, не совсем голыми. Сняли кое-какую одежду, сняли очень аккуратно, и так же аккуратно сложили и повесили. Двое очень аккуратных людей. Уж, конечно, они не хотели, чтобы их нашли совсем обнаженными, конечно, нет. Поэтому оставили нижнее белье ради приличия. О господи, как мне до смерти надоело это проклятое дело, как я ужасно устал каждый раз видеть одно и то же за той проклятой дверью, за которой скрывается убийство. Как я устал. Почему они не могут сохранить ее? Зачем они выставляют себя напоказ всем, как бедные, жалкие, Хсмятенные существа, которые так и не овладели искусством жить вместе? Зачем обязательно показывать всему миру и друг другу, что единственное, на что они способны, — это умереть вместе! Не впутывайте сюда газ и взрыв, не заливайте все кровью, оставьте свою проклятую личную жизнь себе. Пусть она будет личной?!»
Он опять остановился перед светофором и на минуту закрыл глаза. Когда снова открыл их, ум его четко заработал, и опять он детектив второго класса, Стефан Луис Карелла, полицейский знак номер 714 56 32.
Томми получил квартиру.
Они пошли туда с двумя бутылками виски.
Они напечатали предсмертную записку.
Они включили газ.
Они сняли с себя почти всю одежду.
Они пытались напиться, пытались заниматься любовью.
Газ одолел их, прежде чем они смогли сделать и то, и другое.
Они умерли.
— И
