Через несколько дней в грозу дверь грохнула, и следом кувшин. Вероятно, это было ясновидение. Во всяком случае, я наделила мисс Марпл кое-чем из бабушкиных способностей предсказывать. В мисс Марпл не было злости, только недоверчивость в отношении к людям. Предполагая худшее, она часто проявляла благожелательность, каков бы ни был человек.
Мисс Марпл родилась сразу шестидесятипяти-семидесятилетней, что оказалось, как и в случае с Пуаро, очень неудачным, так как ей достался изрядный отрезок моей жизни. Если бы ясновидением обладала я, то в качестве своего первого сыщика припасла бы себе школьника-вундеркинда, и вместе бы взрослели.
В той серии из шести рассказов я снабдила мисс Марпл пятью коллегами. Первый — ее племянник Реймонд Уэст, изведавший полноту жизни, которой современный романист набивает свои книги: кровосмешение, секс, отталкивающие описания спален и оборудования в туалетах. С дорогой, пожилой, престарелой, порхающей тетушкой Джейн он обращается снисходительно-доброжелательно, как с совершенным новичком в этом мире. Во-вторых, мною была сотворена современная молодая художница, стремящаяся к весьма определенным отношениям с Уэстом. За ними следовали местный адвокат мистер Петтигрю, иссохший язвительный старикан; местный доктор, полезный на тот случай, когда нужно как бы осветить возникшее вечером сложное дело подходящей историей; наконец, священник.
Рассказанное самой мисс Марпл запутанное дело получило довольно-таки нелепое название «Отпечаток большого пальца святого Петра», хотя дело шло о треске. Через некоторое время я написала еще шесть рассказов от имени мисс Марпл, и все двенадцать плюс еще один публиковались в Англии под заглавием «Тринадцать сложных дел», а в Америке под заглавием «Клуб убийств по вторникам».
От «Загадки «Эндхауза»», другой моей книги, ужасно мало сохранилось впечатлений, не вспомню, как и писала-то ее. Возможно, сюжет я обдумала загодя, у меня вообще была такая привычка, часто сбивавшая с толку, пока книга не написана или не напечатана. Сюжеты являлись мне между делом: вышагиваешь куда-нибудь по улице или с головой зароешься в шляпную лавку, вдруг осеняет блестящая идея: «А наиболее искусный способ сокрытия преступления — это когда никому не известна цель». Конечно, еще следует выработать все практические детали и персонажам еще предстоит возникнуть в моем сознании, однако свою блестящую идею бегло вписываю в рабочую тетрадь.
Все как по маслу, но что у меня сплошь да рядом — это затерять такую тетрадь. Под рукой обычно с полдюжины рабочих тетрадей, и в них то и дело вписываются поразительные идеи — либо что-то о ядах, лекарствах, либо всякие хитроумные штучки о мошенничествах, вычитанные в газете. При четкой сортировке, соответствующих рубриках и картотеке подобные заметки, разумеется, устранили бы многие хлопоты. Тем не менее бывали приятные моменты, когда, рассеянно перелистывая кипу старых блокнотов, я натыкалась на каракули: «Возможный сюжет: сделай сам — девушка и лжесестра — август» — плюс набросок фабулы. Сейчас невозможно припомнить, о чем все эти заметки, однако они часто подталкивали если не к соответствующему сюжету, то к сочинению чего-то иного.
Мой ум дразнило несколько сюжетов, мне нравилось их обдумывать и проигрывать, зная, что однажды соберусь писать по ним: «Роджер Акройд» долго разыгрывался мысленно, прежде чем был детально запечатлен. Еще одна идея возникла у меня после посещения спектакля с участием Рут Дрейпер, которая могла удивительным образом перевоплощаться из ворчливой особы в молоденькую крестьянку, преклоняющую колени в соборе. Размышления о Дрейпер привели к книге «Лорд Эдуард скончался».
Приступая к сочинению детективных романов, я не была склонна разбирать их или серьезно задумываться, что такое преступление. Детективный роман, в сущности, сводился к погоне, а также в значительной степени был повествованием с моралью, фактически древней нравоучительной сказкой с выслеживанием дьявола и победой добра. В тот период, во время войны 1914 года, приспешник дьявола не годился в герои: плохое воплощал враг, герой — хорошее; столь же просто, сколь первобытно. Мы тогда и близко не подходили к психологии. Подобно всем пишущим или читающим книги, я была против виновных в преступлении и за невинных жертв.
Исключением являлся только популярный персонаж Раффлз, заядлый крикетир и удачливый взломщик со своим кроликообразным партнером Банни. Кажется, Раффлз всегда немного шокировал меня, а теперь, когда оглядываешься на прожитое, еще того больше, хотя он вполне укладывался в традиции минувшего, будучи разновидностью Робина Гуда. Раффлз был приятным исключением. Тогда никто не мог себе представить, что настанет время и книги о преступлениях станут читать из любви к насилию, а мучить само по себе будет доставлять садистское удовольствие. По взглядам тех лет общество должно было бы ужаснуться и ополчиться на подобное явление, но в наше время жестокость почти превратилась в ежедневный хлеб насущный. Как могло так получиться, если все мы полагаем, что подавляющее большинство известных нам людей, и девочек, и мальчиков, и старших, исключительно добры и отзывчивы, хотят чем-нибудь помочь престарелым, готовы и горят желанием приносить пользу. Меньшинство, которое я называю «ненавистниками», довольно невелико, но, подобно всякому меньшинству, дает о себе знать несравненно больше, чем большинство.
У всякого автора книг о преступлениях неизбежно возникает потребность изучить криминологию. Я с исключительным интересом читаю книги авторов, которые лично сталкивались с преступниками и особенно если они пытались благотворно повлиять на преступников или даже найти способы к тому, что в старину назвали бы «исправлением» и для чего, как я догадываюсь, ныне употребляется лишь более пышное название! Бесспорно, существовали личности вроде Ричарда Третьего в шекспировской трактовке, без колебаний утверждавшие: «Зло, ты мой Бог». Думаю, они предпочли зло во многом по мотивам сатаны у Мильтона: он жаждал мощи, жаждал власти, он жаждал сравниться в величии с Богом. В нем не было любви, в нем не было смирения. Сама я сказала бы, исходя из обыкновеннейшего знания жизни, что там, где нет смирения, народ погибает.
Одно из удовольствий при сочинении детективов состоит в выборе среди многих разновидностей романов: облегченно-легкомысленный боевик, изготавливать его одно удовольствие; замысловатый детективный роман с усложненным сюжетом, он привлекает изощренностью и требует каторжного труда, который, однако, всегда вознаграждается;
и, наконец, тот тип детективного романа, о котором могла бы единственно сказать, что он питаем страстным желанием — желанием помочь спасти невиновных. Потому что самое существенное не вина, а невиновность.
Можно бы воздержаться от выражения своего отношения к убийцам, но, по-моему, они — проклятие для общества: они привносят исключительно ненависть и извлекают из нее максимум возможного. Готова поверить, что убийцы ступили на свой путь из-за врожденной бездарности и поэтому, вероятно, заслуживают сострадания; но если даже из-за бездарности, то, мне кажется, пощады они не заслуживают — убийцу стоит щадить не больше, чем мужчину, который неверной походкой направляется из средневековой зачумленной деревни в соседнюю и путается там с невинными здоровыми детьми. Невиновные должны быть защищены, им обязаны дать возможность жить в мире и любви с соседями.
Меня пугает, что до невиновных, по-видимому, никому нет дела. Когда читают о преступлении с убийством, никому, кажется, не становится страшно при описании того, скажем, как на ладан дышащая старушка в табачной лавчонке отворачивается за сигаретами для юного головореза, а на нее бросаются и забивают до смерти. Видимо, никто не испытывает ее ужаса и боли, и следом не возникает бессознательный порыв милосердия. Видимо, никому не передаются муки жертвы, всех переполняет сострадание к убийце, потому что молоденький.
А не следовало бы казнить его? У нас в Англии истребляют волков, мы не пытаемся приучить волка лежать рядом с ягненком, и сомневаюсь, что такое реально возможно. Дикого кабана стараемся выследить в горах до того, как он спустится к ручью убивать детей. Эти существа — наши враги, и мы их уничтожаем.
Что же можно сделать с теми, кто заражен микробами жестокости и ненависти, для кого чужая жизнь пустой звук? У них часто хорошее жилище, хорошие возможности, их хорошо учили, тем не менее оказывается, что они, попросту говоря, порочны. Как поступать с убийцами? Не пожизненное заключение — это наверняка безжалостней чаши цикуты[59] в Древней Греции. Во все времена, насколько известно, лучшим решением была ссылка. В населенную первобытными человеческими существами обширную пустынную землю, где человек мог бы существовать в более простом окружении.
