Читаем без скачивания Зарубежный детектив - Димитр Пеев

— Вот именно. Да и у нее было невесть какое положение... Только что окончила лицей.

— Но оно было у него.

— У учителя рисования?

— Он был и художником. Талантливым художником.

— Художники — прошу меня извинить, это мое личное мнение — люди несерьезные, пьяницы и бабники. Надежного положения им никогда не добиться.

— Ваше лирное мнение очень занимательно. Но почему вы от нас скрыли, что Агата ваша племянница? Вас это компрометировало бы?

— Я предпочитаю держаться подальше от этого ужасного случая. Кому охота связываться с полицией? Если б я заявила, что подруга покойного — моя племянница, меня затаскали бы по допросам.

— К тому же вы слишком крепко поссорились с Флореску. Побудив его отказаться от Агаты? — спросил Армашу.

— Да, — ответила Протопопеску, поколебавшись. — Я пыталась убедить их, чтоб они перестали...

— Девица Агата намеревалась последовать вашему совету?

— В какой-то мере. Но проявляла нерешительность. Все-таки Агата любила его.

— Почему вы заявили, что узнали об убийстве только вечером?

— Потому что вечером мне сказал об этом ваш лейтенант.

— А вспомните-ка свои слова: «Я так была потрясена этим ужасным известием о смерти Андрея, что в тот день с утра до вечера, — Алек подчеркнул последние слова, — ничего не могла делать, ходила как неприкаянная...» Я спрашиваю вас сейчас: почему вы скрыли от нас, что знали об убийстве еще утром, и кто сообщил вам о нем?

Протопопеску вздрогнула.

— Ко мне приходила Агата... С заплаканными глазами, вся взволнованная. Еле ее успокоила. Она любила Андрея и в тот день упрекала меня за мои советы, жалея, что послушалась их. Агату мучила совесть. Ей казалось, что, если бы она была все время с ним, ничего б не случилось. Она бы предупредила любую опасность.

— И вы посоветовали ей скрыть, например, что она ваша племянница, молчать об их ссоре. Вы просили не впутывать вас в это дело, да и саму себя тоже.

— А кому нравятся осложнения?

— Андрей был огорчен разрывом с Агатой?

— Трудно сказать. Он был скрытен, горд и тщеславен. Понять его было сложно.

— Может, он, чтобы забыться, завязал знакомство с какими-нибудь сомнительными друзьями? А отсюда и его смерть? И вы чувствовали себя обе виновными морально?

— Кто знает, может, вы правы.

— Вы внушили ей эту мысль и посоветовали молчать.

— Примерно так...

— Я зайду завтра внимательнее осмотреть мастерскую Флореску, — сказал после короткой паузы Армашу. — А у знакомых Андрея не было повода его убить?

— Не думаю. Но я почти никого не знаю.

— И у Агаты нет каких-либо подозрений?

— Нет. Она б мне сказала, если б что-нибудь знала.

— Она сейчас в Бухаресте?

Пожилая женщина опустила голову:

— Нет. Я посоветовала ей поехать на курорт.

— Чтобы мы не дергали ее, — сказал Армашу, улыбаясь. — Но все же придется ее вызвать.

ГЛАВА IX

— Теперь к художнику Жану Прутяну, — сказал Алек. — Он, кажется, был хорошим другом Флореску.

— И товарищем по учебе.

— Больше всего меня интересует, были ль они друзьями. Все, с кем я беседовал до сих пор, будто сговорились: отрекаются от покойника, как от лешего. Но его друг... Он мог бы мне рассказать, во что верил убитый Флореску как человек, а не как квартиросъемщик. О чем думал, чем увлекался, что любил, как проводил свободное время.

— Как вам история с тетушкой и племянницей?

— Мы разочаруемся. Мотивы, побудившие Протопопеску солгать нам, обусловлены ее психологией, возрастом, воспитанием. «Не вмешивайся». Осторожность, граничащая с трусостью.

— Значит, ничего нового этот путь нам не даст?

— Да. Но Агата... Думаю, кое-что она знает, хотя, может, это и не имеет прямого отношения к преступлению. Кстати, к Жану Прутяну я б хотел зайти один. Вы же уже говорили с ним.

Через несколько минут Армашу входил в мастерскую Прутяну.

Художник принял его довольно холодно. Он обращался с Алеком вежливо, но держал его на почтительном расстоянии от себя. Беседа не доставляла ему никакого удовольствия, и он не стеснялся это показать. Однако когда речь зашла о Флореску, Прутяну разгорячился. Флореску действительно был его старым другом, они часто виделись, подолгу споря о живописи.

— По вашему мнению, он был талантлив?

— Да. По крайней мере, так считали критики.

— А вы?

— Мы работаем совершенно по-разному, и вкусы у нас различались. Не знаю, поймете ли вы меня...

— Да, если вы будете изъясняться просто.

— Картины его, если честно, нравятся мне не очень. Могу ли я быть объективен? Мы, художники, говорить о чужих работах хладнокровно не способны, как бы мы ни старались. Сами того не желая, мы вечно навязываем свою точку зрения о живописи. Я работаю в классическом стиле. Питаю отвращение к модернизму. Пусть я пишу не совсем так, как Григореску[15], но объект в моих работах присутствует. Я им не пренебрегаю. Да, он сильно деформирован, растушеван, но его можно и обнаружить, и распознать. Разумеется, перед неосведомленным и я предстану путаником-модернистом.

— А Флореску...

— Флореску... он страстно хотел всего. И верил, что это возможно. Последние его картины были уравнениями, с трудом решаемыми даже специалистом. Он скрывал от зрителя объект, чтобы затем представить его совсем расчлененным.

— Слушая вас, — заметил Алек, — можно подумать, что вы вышедший из моды художник. Однако, видя ваши работы, даже самые ранние...

— Вы знаете мои работы? И самые ранние? — поразился Прутяну.

— Конечно. Но я хотел бы вернуться к теме, которая, к сожалению, меня сюда привела. Мне представляется, Андрей Флореску был человеком малообщительным. Если даже его ближайшие друзья понятия не имеют, что его занимало...

— Намек?

— Понимаете, люди, которых он посещал или ходившие к нему, в убийстве не замешаны. Здесь что-то другое. Какие-то его связи нам неизвестны.

— Не понимаю, — Прутяну подозрительно посмотрел на Алека.

— А не могли годы дружбы скрывать ненависть и вражду под маской доброжелательности?

— Ваш намек меня оскорбляет. То, что мне не нравятся его картины и я не разделяю мнения по поводу их успеха, еще не повод подозревать, что я желал ему смерти. А тем более, будто я его убил... Мы все-таки были хорошими...

— Друзьями. Не горячитесь.

— Но вы оклеветали...

— Вас я ничем не опорочил. Я просто осмысливаю все версии, созданные моим воображением.

— Должно быть, все, созданное вашим воображением, неправдоподобно.

— Пожалуй. Меня сбивает с толку, что никому из окружения Флореску не надо было его убивать и никто из них не мог это сделать. У всех прекрасное алиби. Подозревать некого. Значит, преступник находится не здесь. Конечно, это предположение, поскольку вполне возможно, что преступником можете оказаться даже вы.

— Я не преступник, — иронически улыбнулся художник. — Но тогда кто?

— И я не знаю, — ответил Алек. — Над чем он работал в последнее время? Что вам показывал?

— У него было много незавершенных работ.

— Постарайтесь вспомнить. Меня интересует, что на них изображено. Пейзаж, скажем.

— Несмотря на запутанность его изобразительных приемов, я мог бы сказать, что это были горные пейзажи... если хорошо подумать — с хвойным лесом... Да, и виллы, которые строят в горах. Увы, его работы мало походили на свои объекты. Кто-либо другой, не привыкший к живописи Флореску, с трудом разобрался бы в них.

Армашу помолчал немного и простился, пообещав Прутяну зайти еще.

В машине он подумал: «Теперь бы побеседовать с инженером Николае Данчу — кажется, лучшим другом Андрея, и непременно с Агатой». И Алек повернул машину на фабрику, где работал Данчу.

ГЛАВА X

Армашу отыскал инженера, когда тот собрался уходить. В министерстве у него были дела, и он пришел на работу в праздничном костюме. Вместе они вышли на фабричный двор. Алек предложил отложить визит в министерство, и Данчу согласился, едва узнав, о чем идет речь. В ближайшей кондитерской они заказали кофе и повели разговор.

Данчу заметно заволновался, когда речь зашла о Флореску. Некоторое время он, мрачнея, молчал, а затем сказал:

— Когда в пятницу утром я приехал в Бухарест, мне не хотелось верить... Я не могу себе представить, что Андрея... Андрея, которого... которого я видел всего несколько дней назад, больше нет.

— Значит, вы узнали о его смерти только спустя два дня?

— Да... я пришел в ужас... И не могу понять.

— Что вы не можете понять?

— Кто мог его убить? У него не было ни одного врага.

— Вы всех его друзей знаете?

— Думаю, да...

— Так всех или нет?

Данчу удивленно посмотрел на Армашу.

— У него было много друзей. Вообще-то, я знаю их. Однако художников в самом деле не всех, а отдельных только в лицо.

— Понимаю. Но как близкий друг считаете ли вы, что Флореску мог вызывать к себе ненависть?