Словно все это — ловушка. Пусть даже в этом нет ни малейшего смысла, но именно так оно и ощущается.
Мы заходим на кухню, и я ищу ее взглядом. Мне не нужно особо приглядываться — она стоит у края кухонного стола, как будто ждет нас. Она переминается с ноги на ногу, поднимает на меня взгляд и быстро отводит его..
Я обхожу кухонный остров, избегая ее взгляда, и легко касаюсь губами ее щеки.
— Трилби. Как всегда, выглядишь прекрасно. Как ты?
Ее грудь вздымается от глубокого вдоха, губы складываются в тонкую, напряженную улыбку.
— Все отлично, спасибо. А ты?
— У меня тоже все хорошо. — Я возвращаюсь на другую сторону острова, чтобы создать между нами хоть какую-то дистанцию. — Заехал попрощаться. Жаль, что не смогу быть на вашей свадьбе.
Она сглатывает, и я замечаю, что уголки ее глаз покраснели. Либо она плакала, либо совсем не спала.
— Все нормально. Мы понимаем. — Она бросает нервный взгляд на Саверо, который стоит, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдает за нами обоими. Потом она снова смотрит на меня. — Прости, совсем забыла про вежливость. Хочешь чего-нибудь выпить?
— Конечно. Спасибо. — Я отвечаю, хотя пить не хочу, просто нужно чем-то занять руки, иначе я так и буду стоять тут и хрустеть костяшками пальцев.
Саверо протягивает мне стакан воды и наливает еще два — себе и Трилби.
— А где кружка с Долли Партон? — спрашиваю я, вытирая ухмылку большим пальцем.
Но вместо того чтобы рассмеяться, Трилби выглядит встревоженной. Ее взгляд мечется между мной и братом.
— Какие у вас планы после свадьбы? — спрашиваю я. Не потому что мне и правда интересно, я бы лучше себе глаза выколол, чем добровольно пускать в голову картинки, которые потом будут мучить меня всю оставшуюся жизнь, а потому что так поступил бы любой брат.
Трилби ищет глазами помощи у Саверо, и я вдруг задумываюсь, обсуждали ли они вообще, что будет после свадьбы.
— Мне нужно в Мексику, — пожимает плечами Саверо. — Встреча с людьми из картеля.
Трилби опускает взгляд на свои руки.
— В зависимости от того, когда я вернусь, может, на пару дней поедем в Рим.
— В Рим, — медленно киваю я.
Трилби поднимает на нас глаза, ресницы будто веером взметнулись.
— Мило.
— Ага. Самое время навестить кое-кого из семьи.
У нас в Риме нет близких родственников, так что я делаю вывод, что речь идет о семье, с которой мы работаем, когда это удобно обеим сторонам. А чаще всего, когда в воздухе пахнет Коза Нострой.
— Звучит весело.
Взгляд Саверо скользит к моему стакану, потом он запрокидывает свой, опустошает до дна и ставит на столешницу.
— Слышал, ты навестил Аугусто. — Он проводит ладонью по губам.
— Ага. Странно было, что он так и не объявился после смерти отца.
— Он меня, мягко говоря, не любит. — Губа Саверо презрительно поддергивается. — Поэтому и не появился.
Теперь я точно уверен, что это проверка. Меня накрывает краткий укол беспокойства: а вдруг он знает, каким был план отца? Но нет, это невозможно. Отец унес этот план с собой в могилу, и Аугусто был так ему предан, что скорее сам бы сдох, чем проговорился.
— Тебе он и не нужен. У тебя есть Николо, Беппе, Бенни… И Донато, кстати, отличный капо. Хорошие люди остались рядом.
Уголок его губ чуть поднимается.
— Я и не переживаю.
Я поднимаю стакан к губам, но тут в голову приходит одна мысль.
— Знаешь, я в последнее время часто вспоминаю тот случай, когда ты вытащил меня из воды.
На лице Саверо что-то еле заметно дрогнуло.
— На самом деле, это все из-за слов Тони Кастеллано.
Трилби мельком смотрит на меня.
— Чтобы перерезать тот канат, в котором запуталась моя нога, нужен был чертовски острый нож. Чем ты тогда воспользовался?
Он моргает медленно, будто в замедленной съемке, а потом отвечает гладко, без запинки:
— Складным ножом, который Nonni 22держал в трюме. Мы тогда вырезали рисунки на деревянных досках на палубе.
Я не помню, чтобы мы что-то вырезали, но это похоже на нас. К тому же, для ребенка это была жуткая травма, неудивительно, что я не помню всех деталей.
— Быстро ты тогда сообразил, fratello.
Трилби переводит взгляд с меня на Саверо, сжимая одну ладонь в другой.
Он смотрит на меня с недоверием.
— Так что сказал Аугусто?
— Ничего особенного. — Я пожимаю плечами. — В основном говорил об отце. Ты же знаешь, как они были близки.
— Хм. Иногда даже слишком. — Саверо откидывает голову назад, глядя на меня исподлобья.
— Почему ты так думаешь?
— Они были слишком скрытными. Даже от меня многое утаивали.
Он идет к окну, и я обхожу кухонный остров, чтобы не отставать. Когда он поворачивается спиной, я ставлю стакан на столешницу рядом с ее, и, отступая, ненадолго касаюсь пальцами ее руки.
Просто напоследок.
У нее перехватывает дыхание, и в животе вспыхивает пламя от одного этого прикосновения.
— Связь между доном и его заместителем должна быть нерушимой, ты же это прекрасно понимаешь. На кону сотни жизней и миллиарды долларов. Они многое скрывали и от меня тоже.
Саверо смотрит в окно. Его лицо холодно, голос отстранен, когда он отвечает:
— Даже когда мне исполнился двадцать один, а отец в этом возрасте уже стал заместителем, они все равно держали меня в неведении. И не думай, что я не знал, сколько раз отец умолял тебя пересмотреть свое решение уйти после того, как убили маму.
Я не отрицаю. В этом нет смысла.
Саверо говорит, стискивая зубы:
— Он умолял тебя больше раз, чем хоть раз доверился мне.
— Почему ты заводишь об этом разговор именно сейчас? — Я прячу руки в карманы, но остро чувствую тяжесть пистолета за поясом и присутствие дрожащей женщины у кухонного острова, которая все это слышит. — Потому что я навестил Аугусто? Да я и раньше не раз к нему заходил, и тебя это никогда не волновало.
— Тогда отец был еще жив, а ты был связан по рукам и ногам своей жизнью в Вегасе.
Я стараюсь сохранить ровное дыхание, когда отвечаю:
— И что теперь изменилось?
Он медленно поворачивает голову в мою сторону.
— В этот раз ты не выглядишь таким уж желающим уехать.
— Но ведь я уезжаю, не так ли? — Я почти физически чувствую, как у Трилби под кожей дрожат кости. — Я думал, я просто заехал попрощаться, а не попасть под допрос испанской Инквизиции.
Саверо внезапно разворачивается и идет к Трилби, но резко замирает на полпути. Она
