Следующее выступление. Лукин. Молодой первый секретарь Пролетарского райкома партии г. Москвы. Он старательно выливал на меня грязь, выполняя почетное задание начальства. Я потом о нем часто думал — как же он будет дальше жить со своей совестью?.. А в конце концов решил, что жить он со своей совестью будет замечательно, она у него закаленная. Эти молодые карьеристы, поднимаясь наверх, столько разного успевают налгать, наворотить, что лучше про совесть тут вообще не упоминать.
Чикирев. Директор завода имени Орджоникидзе. Это он сочинил историю про первого секретаря, который из-за меня будто бы бросился с седьмого этажа, кроме этого он еще много чего наговорил. Я это слушал и не мог понять — страшный сон это или явь. Я был у него на заводе, однажды даже целый день провел там вместе с министром Паничевым. Как всегда, побывал и в столовой, и в бытовках, и в конце встречи высказал замечания, он вроде бы согласился. И вдруг тут понес такое, что пересказать просто невозможно, лгал, передергивал факты.
Совершенно неожиданно для всех, испортив запланированный сценарий, на трибуну вышел свердловчанин В. А. Волков и сказал добрые слова в мой адрес. До этого я Волкова никогда не знал.
Его импульсивное, искреннее выступление — это естественная человеческая реакция на воинствующую несправедливость. Но испуганный первый секретарь Свердловского обкома партии Бобыкин через несколько минут отправил записку в президиум. Я ее процитирую: Делегация Свердловской областной партийной организации полностью поддерживает решения октябрьского (1987 г.) Пленума ЦК КПСС по товарищу Ельцину. Товарища Волкова никто не уполномочивал выступать от имени делегатов. Его выступление получило полное осуждение. От имени делегации — первый секретарь обкома партии Бобыкин». Но с делегацией-то он не советовался.
В заключение Горбачев тоже немало сказал в мой адрес. Но все-таки не так базарно и разнузданно.
Все, кто был рядом, боялись даже повернуться ко мне. Я сидел неподвижно, глядя на трибуну сверху с балкона. Казалось, вот-вот я потеряю сознание от всего этого… Видя мое состояние, ко мне подбежали ребята, дежурившие на этаже, отвели к врачу, там сделали укол, чтобы я все-таки смог выдержать, досидеть до конца партконференции. Я вернулся, но это было и физическое, и моральное мучение, все внутри горело, плыло перед глазами…
Трудно я пережил все это. Очень трудно. Не спал две ночи подряд, переживал, думал — в чем дело, кто прав, кто не прав?.. Мне казалось, все кончено. Оправдываться мне негде, да я бы и не стал. Заседание XIX конференции Центральное телевидение транслировало на всю страну. Отмыться от грязи, которой меня облили, мне не удастся. Я чувствовал: они довольны, они избили меня, они победили. В тот момент у меня наступило какое-то состояние апатии. Не хотелось ни борьбы, ни объяснений, ничего, только бы все забыть, лишь бы меня оставили в покое.
А потом вдруг в Госстрой, где я работал, пошли телеграммы, письма. И не десять, не сто, а мешками, тысячами. Со всей страны, из самых дальних уголков. Это была какая-то фантастическая всенародная поддержка. Мне предлагали мед, травы, малиновое варенье, массаж и т. д. и т. д., чтобы я подлечил себя и больше никогда не болел. Мне советовали не обращать внимания на глупости, которые про меня наговорили, поскольку все равно в них никто не верит. От меня требовали не раскисать, а продолжать борьбу за перестройку.
Столько трогательных, добрых, теплых писем я получил от совершенно незнакомых мне людей, что мне все не верилось, и я спрашивал себя, откуда это, почему, за что?..
Хотя, конечно, понимал, откуда эти искренние чувства. Наш натерпевшийся народ не мог спокойно и без сострадания смотреть, как над человеком издевались. Людей возмутила явная, откровенная несправедливость. Они присылали эти светлые письма и тем самым протянули мне свои руки, и я смог опереться на них и встать.
Я смог идти дальше»[249].
Итак, повторилась история восьмимесячной давности. Также, как и на Октябрьском Пленуме 1987 года Ельцину была устроена публичная, показательная партийная порка. Выходившие к трибуне партконференции делегаты вновь клеймили его позором, требовали призвать к ответственности завравшегося волюнтариста.
Сразу же после выступления Ельцина был объявлен перерыв. Но вот перерыв окончен. По регламенту конференция должна была перейти к принятию документов, но М. Горбачев, отметив, что работа конференции продолжается, предоставил слово первому секретарю Татарского обкома КПСС Г. Усманову. Тот сразу же заявил, что он должен коснуться вопросов, которые поднял в своем выступлении Ельцин и, в частности, сказал:
«Все-таки на двух моментах из первой части выступления товарища Ельцина я хотел бы остановиться. Что касается его выступления на Октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС, он полностью вмонтировал его в сегодняшнее свое выступление. Что касается второй части выступления товарища Ельцина, его политической реабилитации. Здесь присутствуют все члены ЦК, которые принимали участие в работе Октябрьского Пленума. Борис Николаевич сказал здесь, что единственную ошибку он допустил, выступив тогда не вовремя.
Давайте посмотрим: так ли это? Думается, время тогда он выбрал не случайно. Он не только выступил, но и заявил, что не согласен с темпами проводимой работы по перестройке, попросил отставку. Тогда Михаил Сергеевич обратился к нему и по-отечески тепло сказал: «Борис, мол, возьми свои слова обратно, соберись с силами и продолжай возглавлять очень большую авторитетную Московскую партийную организацию». Но Борис Николаевич категорически отказался. И, как вы знаете, Московская партийная организация вынесла свое решение по этому вопросу. У нас нет основания не доверять такой авторитетной столичной партийной организации. Тем более что Ельцин своими действиями и поступками не работает на авторитет партии и нашей страны, направо-налево раздавая различным иностранным агентствам свои интервью. Его печатают, он работает на свой авторитет.
Поэтому от имени нашей делегации я не поддерживаю просьбу о его политической реабилитации. Ведь, где бы мы ни работали, есть у нас еще одна серьезнейшая обязанность: всемерно укреплять единство и сплоченность нашей партии — залог успеха, нашу цементирующую силу».
Следующим вышел на трибуну председатель ВЦСПС С. Шалаев. Он долго мусолил о профсоюзах, утомил всех и только хотел было перейти к выступлению Ельцина, как ему напомнили о регламенте — пришлось покинуть трибуну.
Учитывая это, первый секретарь ЦК Компартии Эстонии В. Вяляс сразу начал излагать свое «сугубо личное мнение по поводу выступления Бориса Николаевича Ельцина». Ему вспомнилась поездка в Никарагуа в составе делегации Верховного Совета СССР, которую возглавлял опальный секретарь
«Выступая на текстильном комбинате (плохой еще текстильный комбинат, мы помогаем строить) перед рабочими, может быть, по недомыслию, может быть, по усталости, он допустил фразу: «Что вы, работать не хотите? Без штанов ходите». Увы, это передало телевидение. А рядом был переводчик, который переводил все верно. Больно, потому что действительно в Никарагуа есть ребята, у кого нет еще одежды. Нет одежды.
Я думаю, наш партийный форум спокойно, по-партийному, принципиально решает проблемы, для этого у нас есть партийная мудрость, есть выдержка. Но я говорю: человек, который выступает перед высоким партийным форумом, должен иметь для этого партийную совесть».
Конечно же, все ждали, что скажет Егор Лигачев. Ждал этого выступления и Ельцин. Он видел, как Егор Кузьмич, сидя в президиуме, торопливо набрасывал тезисы своей будущей речи. Потом это выступление будет ходить по рукам, а фраза «Борис, ты не прав» станет афоризмом. Но все это будет потом. А пока Горбачев предоставляет слово товарищу Лигачеву — члену Политбюро ЦК КПСС, секретарю ЦК КПСС.
Самую яркую речь произнес, несомненно, злейший враг Ельцина — Егор Кузьмич Лигачев. Фраза, брошенная им тогда, навсегда осталась в истории, превратилась в идиому — «Борис, ты не прав!».
Именно так — Борис — не по имени-отчеству или по фамилии, обращался Лигачев к своему визави. В принципе, возраст это ему позволял — он был старше Ельцина на одиннадцать лет — но подобное колхозное панибратство сразу же вызвало у людей отторжение.
Между прочим, в официальной стенограмме знаменитой фразы этой не значится. Но многие свидетели уверяют, что выступление Лигачева было настолько эмоциональным, что стенограмму пришлось тщательно корректировать.
Конечно, по-хорошему, Лигачеву выступать не следовало. Его даже пытались удержать, переубедить. Но Егор Кузьмич был непреклонен.
«Никакими уговорами со стороны членов Политбюро и генсека, всех нас не удалось удержать его от выхода на трибуну, — пишет член Политбюро Вадим Медведев. — Выступление было выдержано в свойственном Лигачеву наступательно-петушином духе, в стиле сложившихся «безотбойных» стереотипов и содержало в себе ряд некорректных замечаний, набившие оскомину ссылки на блестящий томский опыт. В общем, это выступление лишь прибавило очков Ельцину».
