И вот Гречко подходит к трибуне: Ельцин буквально сжался в комок, что скажет соперник, и когда услышал желанное: «Прошу снять мою кандидатуру», словно гора с плеч свалилась.
«Это был, конечно, мощнейший удар по организаторам, — признался позже Ельцин. — Я набрал больше половины голосов…»
Ельцин почти каждый день встречался с избирателями, выступал на митингах, участвовал в теледебатах. Он говорил то, что люди хотели услышать, резко критиковал партверхушку, особенно нажимал на привилегии, говоря, что из-за них и «забуксовала» перестройка.
Партийная печать старалась не замечать бывшего вожака свердловских и столичных коммунистов, недавнего кандидата в члены Политбюро. Зато усиленно помогали ему западные СМИ. Чуть ли не ежедневно Ельцин давал интервью американским, английским, французским, немецким радиопрограммам и телевидению. По коротким волнам его голос возвращался в Союз. Вот одно из типичных интервью тех дней, которое передало вечером 21 марта 1989го Би-би-си. Взяла это интервью сотрудница польской службы этой радиостанции:
«Шмонес: Как вы расцениваете свою предвыборную кампанию?
Ельцин: Как достаточно непривычную, необычную, напряженную, трудную. Трудную потому, что и создавались определенные препятствия, ну и нелегкую в том плане, что каждый день встречи, а часто и по две встречи в день, которые длятся по 34 — 5 часов.
Шмонес: Вам не препятствуют производить эти встречи?
Ельцин: Большие залы не дают.
Шмонес: В сегодняшней лондонской прессе появились догадки, что вот расследование, которое ведется против вас, оно завелось затем, чтобы, когда вы выиграете (а то, что вы выиграете, ни у кого нет сомнений здесь), чтобы можно было объявить неважным этот ваш выигрыш. Что вы думаете об этом?
Ельцин: Я думаю, что это сделано для того, чтобы все-таки повлиять на результаты выборов.
Шмонес: Вы думаете, это повлияет?
Ельцин: Не думаю, чтобы очень серьезно это повлияло.
Шмонес: То есть вы верите, что вы выиграете на этих выборах?
Ельцин: Ну я бы так категорически не заявлял, потому что выборы есть выборы, поэтому на сто процентов никогда нельзя быть уверенным, но я все-таки верю.
Шмонес: Борис Николаевич, ну, скажем, вы выиграли эту кампанию. Как вы видите свою роль в новом советском парламенте?
Ельцин: Это в зависимости от того, буду я просто депутатом и собираться только на съезд, или буду в постоянно действующем Верховном Совете СССР, который будет избран на съезде. В Верховном Совете буду активно содействовать претворению в жизнь той программы, которая, так сказать, намечена, и соединившись с другими депутатами, которые имеют аналогичные программы, чтобы вместе увереннее пробивать эти программы в жизнь.
Шмонес: А у вас какие планы? Скажем, главный принцип этой программы?
Ельцин: Иметь государственную программу укрепления экономики за два-три года, экономики и финансов, и на этой базе сосредоточить на несколько лет, скажем, на три года, сосредоточить основные усилия на повышение жизненного уровня народа во имя того, чтобы люди поверили в перестройку. Тогда бы они своей обратной отдачей в эту перестройку отдали намного больше, чем они отдают сейчас, когда у некоторой части населения вера в перестройку начинает падать.
Шмонес: А в плане демократических реформ?
Ельцин: В плане демократических реформ это демократизация дальнейшая выборов, которые, я считаю, пока не полностью демократичные. Это первое. Второе — иметь сумму таких законов, чтобы действительно стать правовым по настоящему государством. Это напрашиваются законы о пенсиях, закон о референдумах, закон о печати, закон о молодежи, закон о свободном доступе к информации и так далее»[254].
Борис Николаевич не только говорил. В один из дней, собрав армаду журналистов, пошел и прикрепился в районную поликлинику, якобы отказавшись от кремлевской.
Правда, больше эту поликлинику никогда не посещал, а вот в «кремлевке» забыл открепиться. Но об этом ведь никто не знал, а сам факт похода в поликлинику прокрутили по телевизору, пропечатали в газетах. Пересел на время со служебной «Чайки» на «Москвич» своего зятя — и снова вся печать на ушах стоит.
Препятствовала ли «партноменклатура» и лично Горбачев столь бурному предвыборному марафону Ельцина, о чем он весьма туманно говорит в вышеприведенном интервью? По большому счету никто ему козней не строил и все сетования Ельцина на намечаемые срывы собраний, на подготовку провокационных вопросов кандидату и т. д. и т. п. не более чем плоды воображения Ельцина, в которые он, похоже, сам искренне верил. Короче говоря, предвыборный PR.
Правда, на мартовском пленуме ЦК 1989 года была по инициативе Лигачева создана специальная комиссия во главе с членом Политбюро В. А. Медведевым по проверке некоторых «антипартийных» высказываний Ельцина на предвыборных собраниях. Поводом для создания этой комиссии послужило выступление на пленуме члена ЦК КПСС рабочего Тихомирова, который резко осудил некоторые высказывания Ельцина в ходе предвыборной компании. В частности он заявил, что Ельцин, выступая перед избирателями на митингах и собраниях, клевещет на партию, позволяет себе негативно высказываться даже в адрес Политбюро. В то же время, говорил Тихомиров, Ельцин хоть и выступает против партийной бюрократии, но сам является настоящим бюрократом. При этом он привел пример, когда Ельцин продержал оратора за дверьми своего кабинета в течение сорока. минут, когда тот попытался встретиться по какому-то вопросу.
Хотя по Ельцину и была принята специальная резолюция и создана комиссия, но каких-либо реальных действий не последовало, комиссия так ни разу не собиралась. А вот популярности Ельцину вся эта неловкая возня добавила, поскольку в последующем он неоднократно «педалировал» эту ситуацию. Как уже выше упоминалось, мастером на создание подобных мифов о постоянном «преследовании» народного трибуна был его верный Санчо Панса — Лев Суханов:
«Растерявшаяся партия и ее боевой авангард КГБ дали откровенную промашку, — утверждал он впоследствии, — и будь они понаглее, и будь у них тогда настоящие лидеры, не надо было бы, спустя три года, творить государственный переворот»[255].
Однако дело обстояло далеко не так, как плакался Б. Ельцин и утверждал Л. Суханов:
«У власти оставалось еще достаточно рычагов, чтобы смести с дороги всякого. Вопрос лишь в том, насколько она этого действительно хотела.
Судя по происходящим событиям, борьба против Ельцина носила характер чисто инерционный. Чиновники работали откровенно халатно, спустя рукава, для галочки. И никто их за это не одергивал.
Тот же Лев Демидов рассказывал мне, например, что в горкоме создали специальную подрывную группу, которая неотступно следовала за опальным кандидатом и пыталась срывать его встречи с населением. Но людей включали в эту группу по разнарядке — каждый райком должен был делегировать энное число партийцев — и уже хотя бы потому никакого рвения они не испытывали. Некоторые даже подходили к Демидову и виновато каялись: вы уж на нас не обижайтесь; не корысти ради…
Неужели в десятимиллионной Москве невозможно было найти хотя бы одного всенародно признанного авторитета, способного составить Ельцину конкуренцию?
Но его попросту не искали. Вот и получилось, что на финишную прямую из 32 потенциальных кандидатов вышли Ельцин и директор ЗИЛа Евгений Браков.
Для любого политтехнолога исход битвы понятен заранее. Без малого девяносто процентов избирателей — 5 миллионов 117 тысяч 745 человек — отдали свое предпочтение опальному борцу. Было это 26 марта 1989 года.
Такой сокрушительной победы не ожидал никто, в том числе и сам радостный победитель»[256].
В «Исповеди…» Б. Ельцин следующим образом подвел итог своей избирательной компании:
«Вот и все. Закончился многомесячный марафон. Не знаю, что я больше испытываю — усталость или облегчение?
Мне сообщили уточненные итоги выборов. За меня проголосовало 89,6 процента избирателей. Конечно, это не совсем нормальные цифры, при цивилизованных, так сказать, человеческих выборах число должно быть меньше. Но у нас людей довели до такого состояния, а меня с таким усердием пытались опорочить, оболгать, не пустить, что я вполне мог и больше голосов набрать при таком раскладе.
Сейчас появилась новая расхожая формула: голосовали не за Ельцина, голосовали против аппарата. Предполагается, что эта фраза должна меня обидеть. А по-моему, это замечательно. Значит, все-таки не зря я начал эту непосильную борьбу против партийной бюрократии. Если протест против аппарата ассоциируется с именем Ельцина, значит, был смысл и в моем выступлении на октябрьском пленуме ЦК и на XIX партконференции.
