Ответ: Наперед что-то трудно загадывать. Действительно, съезд или конгресс соберется в мае — ему решать вопросы создания новой партии. Я, например, убежден, что это надо сделать и надо сделать именно до XXVIII съезда КПСС. Но это мое мнение. Решать будет все-таки будущий съезд.
Вопрос: В СССР, чтобы купить мыло, нужно стоять в очереди. Члены вашей семьи тоже стоят в очереди, когда покупают мыло?
Ответ: Естественно, весь набор этих талончиков лежит у меня в коридоре. Мы покупаем и мыло, и сахар, и другие товары так же, как и все.
Вопрос: Близок ли, по вашему мнению, распад Советского Союза?
Ответ: Тот Союз, который сейчас существует, непременно должен распасться, потому что в Советском Союзе или под видом Советского Союза продолжается, в сущности, российская империя. Это тема огромная, большая и ее, конечно, в нашей беседе не исчерпать. Но важно, чтобы то, о чем вы говорите, происходило бы не в форме самораспада, саморазвала, как сейчас это происходит. Мы не можем себе позволить такую беспечность, допустить этот саморазвал, потому что мы этак невзначай можем и весь мир взорвать, этот хрупкий мир. Поэтому дело глубинных преобразований Советского Союза должно быть на первом месте во всей стратегии, во всей политике. А то, что его не будет в таком виде, я в этом не сомневаюсь, конечно. И тут не предмет для печали. Это повод порадоваться, что мы, наконец, сможем организовать сообщество, огромное евразийское сообщество на принципиально иных целях, когда республики будут сотрудничать между собой и стремиться друг к другу и когда все это евразийское сообщество, которое называется СССР, будет плавно вливаться и врастать, допустим, в азиатско-тихоокеанский регион, где не будет таких резких, четких границ и разграничений, а где будут, может быть, и совместные предприятия, и очень мощная приграничная торговля, и культурный обмен. Не будет границ, можно будет свободно ездить. К этому, я думаю, надо стремиться всем.
Вопрос: Какую позицию вы как историк занимаете по вопросу «северных территорий»?
Ответ: Я высказался и письменно, и в публикациях своих и в Советском Союзе, и в Японии. Я остаюсь убежденным сторонником необходимости возвращения Японии «северных территорий». Кроме справедливого акта, такое решение было бы взаимовыгодно и Советскому Союзу, и Японии. Я понимаю, что это сделать непросто. Может быть, тут будут какие-то этапы, какая-то последовательность. Но я убежден, что такое решение было бы и в интересах советского народа, а не только Японии». (Последний вопрос из интервью Ю. Афанасьева японской телекомпании Энэйчкей, 24 апреля 1990 года)[262].
Между тем среди сопредседателей МДГ начались разногласия по поводу лидерства, Ельцин со своими амбициозными устремлениями особенно не импонировал академику Сахарову. Вдова академика Е. Боннер вспоминала, как ее муж тяготился сотрудничеством с Ельциным.
Услышав однажды, по радио, что в МДГ грядут перемены и вместо пяти сопредседателей к власти приходит один — Ельцин — он даже вздохнул с облегчением: «Вот и хорошо, мне можно уйти. Я в этой компании под руководством секретаря обкома не работаю».
Но не все разделяли подобный идеалистический подход. Однажды горбачевский помощник Георгий Шахназаров подошел во время заседания к Гавриилу Попову. «Что вы нашли в Ельцине? — откровенно поинтересовался он. — Вы же совсем разные люди».
«Народу нравиться, — цинично ухмыльнулся Гавриил Харитонович. — Смел, круче всех рубит систему».
«А если он, что называется, решит пойти своим путем?»
«Мы его в таком случае просто сбросим, и все тут».
Демократы явно недооценивали Бориса Николаевича, считая его неотесанным простаком; партократом из плотников.
Из всех театров Ельцин предпочитал оперетту режиссера Курочкина. Классическую музыку — не слушал. В литературе понимал не больше, чем в высшей математике. У него, как у гоголевского Манилова, «всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года»; в данном случае — роман Ю. Бондарева, что для либеральной интеллигенции уже само по себе вызывало пренебрежительное отторжение. О «начитанности» Б. Ельцина упоминает в своих мемуарах А. Коржаков:
«Я никогда не видел, чтобы он читал какие-нибудь серьезные книжки. Только детективы типа Чейза, да и то — на отдыхе.
Хотя дома у него была хорошая библиотека. В основном собрания сочинений. Но он получал их по выписке. Это было тогда модно и престижно.
Сомневаюсь, чтобы хоть одну из этих книг он читал…
Единственная книга, которая на моей памяти ему очень понравилась, была подарена Хазановым: томик произведений какого-то классика. Открываешь, а внутри — спрятана бутылка водки…»[263]
«Есть такой термин в карточной игре — держать за болвана. Так вот, за этого самого болвана держали они Ельцина. Но кто из них был истинным болваном, показало время.
Умные, интеллигентные, начитанные, привыкшие к накрахмаленным манишкам и консоме из фарфоровой супницы: против драчуна и выпивохи Ельцина эти профессора оказались пустым местом.
Большинство из них вскоре сойдет с дистанции. Из четырех сопредседателей МДГ — скоропостижно умерший Сахаров, понятно, не в счет — в большой политике не останется ни один. Афанасьев удовлетворится местом ректора Историко-архивного института [ныне РГГУ], Попов и двух лет не просидит мэром Москвы, эстонец Пальм вернется к себе в Тарту.
И только Ельцин — барачная шпана, с перебитой оглоблей переносицей и сиплым испитым голосом — на долгие годы сумеет удержаться на этом чертовом колесе, именуемом властью.»[264]
Однако некоторое время в МДГ лидирующую роль играл Юрий Афанасьев, который считал Б. Ельцина не совсем подходящей фигурой в качестве вождя оппозиции. При этом Ю. Афанасьев упорно разыгрывал прибалтийскую карту. На встрече с трудящимися в г. Таллине он заявил: «Я историк. С точки зрения исторической, мне представляется, что пакт Молотова — Риббентропа решил судьбу Эстонии. За ним последовала по существу оккупация. Многие приучены к мысли, что республики Прибалтики в 1940 году тоже пережили и революционную ситуацию, и социалистическую революцию. Но сегодня трактовать так происшедшее бесперспективно. Речь надо вести об исторической несправедливости в условиях исторической необратимости».
Ю. Афанасьев, развивая эту мысль, призывал признать «совершившуюся несправедливость по отношению к народам Прибалтики в период сталинизма». Из этого высказывания логически вытекает: «если «признать совершившуюся несправедливость по отношению к народам Прибалтики, если констатировать реальную оккупацию», то она продолжается и сегодня».
Далее автор рассуждает: «Мы обсуждаем исторические несправедливости — это бесспорно. Но мы обсуждаем их в рамках необратимого процесса. Это порой трудно осознать, но необходимо. Мы живем в мире, где перерешения силой означают уничтожение жизни». Следовательно, Прибалтика по-прежнему оккупирована, поскольку процесс этот необратим, а «перерешение» этого вопроса означало бы «уничтожение жизней».
И, наконец, давая интервью парижскому журналу «Пуэн», Ю. Афанасьев говорит, что «Ленин создал недемократический и репрессивный режим. Движение власти невозможно: исторический процесс необратим. Если этот режим боится правды о прошлом, то он тем самым признается, что он недемократичен и что он частично незаконен. Потому что, если история должна оправдывать прошлое, то она перестает быть историей, становится религией»[265].
И здесь, как видим, проводится мысль о недемократичности, частичной незаконности Советской власти как в целом в стране, так, стало быть, и в республиках, в том числе и прибалтийских, которые, как он указывал ранее, оккупированы.
Эти голословные утверждения Ю. Афанасьева, профессионального историка, ректора столичного историко-архивного института, многими людьми воспринимались на веру и, смыкаясь с позициями националистов из прибалтийских республик, способствовали разжиганию национализма в Эстонии, Латвии и Литве. Тезис об оккупации Прибалтики подхватили местные средства массовой информации и начали муссировать его, вызывая ненависть к русским.
Другой козырной картой в руках этого шулера были так называемые «северные территории» Японии, то есть острова Курильской гряды. Посетив Японию, Афанасьев заявил, что Курильские острова давно пора отдать Японии. Но вот это его заявление не понравилось в России. После этого влияние Афанасьева начало падать.
МДГ разыграла и шахтерскую карту. На первых порах шахтеры не выдвигали политических требований. Г. Старовойтова, как рассказывали тульские лидеры рабочего движения, плотно работала с ними. В Донбассе высадился Станкевич. С шахтерскими лидерами «беседовали» Гавриил Попов и Николай Травкин.
