Ксавьера, которая не могла стерпеть, что какая-то девица, которая ничего не покупает, устроила из ее магазина справочное бюро, ответила:
— Включите нюх и узнаете.
— Как это?
— Со следа вы не собьетесь. Почему от нее так воняет — из-за того, что она держит собак?
Молодая женщина от удивления застыла в дверях, а потом поспешно ретировалась.
В кармане у Ксавьеры снова задергался телефон. «Если у тебя какие-то проблемы, давай поговорим… Северина».
Сдержав раздраженный вздох, Ксавьера представила себе эту сцену: она, голая, в объятиях Северины объясняет, что с ней произошло, и утешается оттого, что ее кто-то выслушал и понял. Почему бы и нет? Если Северина могла быть ее любовницей, почему бы ей не стать Ксавьере и хорошей подругой?
И под предлогом какого-то срочного дела она выскочила из магазина и быстрым шагом направилась к дому номер шесть на площади Ареццо.
— У тебя что-то случилось? — спросила Северина, закрывая дверь.
Ксавьера вдруг поняла, насколько неправдоподобно то, что она собирается рассказать: убедить подругу в том, что она забеременела, хотя и не спала с мужчиной.
И, думая, что ответить, она прижала губы к губам Северины, будто затыкала ей рот кляпом. А потом обрушила на нее такую волну страсти, что Северине пришлось увлечь подругу в свою комнату. Северина хотя и удивилась такому пылу, но не возражала.
Как только они поднялись наверх, Ксавьера набросилась на Северину, словно солдат, который насилует женщину во время набега на вражеский город. Отводя взгляд, она без промедления преодолела границу, отделяющую ласку от насилия. Северина не сопротивлялась. Больше того, она вскоре достигла оргазма. Может, просто для того, чтобы все побыстрей закончилось?
Ксавьера уставилась на нее с нежностью:
— Не скажешь, что тебе это не нравится!
— Только пока это игра.
— А откуда ты знаешь?
— Ты должна рассказать мне, что случилось.
— У меня ничего. Просто думаю об одной подруге, у которой тут вышел роман.
— Твоя бывшая любовница?
Северина не сдержалась: накопившаяся ревность прорвалась наружу.
Ксавьера поморщилась:
— У одной подруги — подруги, а не бывшей любовницы! — проблема. Она моего возраста и тут каким-то чудом забеременела.
Она прикусила язычок и не добавила «впервые в жизни», иначе стало бы очевидно, что она говорит о себе.
— Вот она и не знает, что теперь делать.
— Что теперь делать?
— Ну да, оставить ребенка или избавиться от него.
Северина вздрогнула:
— Я католичка и вообще-то против абортов, но в этом случае я посоветовала бы аборт.
— Почему? — воскликнула Ксавьера.
— Ребенок в сорок пять лет? Ясно, что такая беременность опасна для матери, к тому же есть риск, что и с ребенком что-нибудь окажется не так. И пусть твоя подруга подумает о будущем: ей стукнет почти семьдесят к тому времени, как ребенку едва исполнится двадцать. Для обоих это не подарок.
«Какая идиотка! — подумала Ксавьера. — Я до сих пор и не замечала, что она такая дура». Она решила все-таки не показывать своей враждебности, чтобы не выдать себя.
— И что мне сказать подруге? Ты уже слишком стара, делай аборт, тебе все равно не светит родить нормального ребенка? А если даже у тебя это выйдет, он все равно тебе потом спасибо не скажет? Может, уж сразу предложить ей покончить с собой, чтоб не терять времени понапрасну?
— Ксавьера, не заводись, ты же сама спросила, что я думаю.
— Ну вот ты и сказала, что думаешь. Чушь ты думаешь, вот что.
Глаза у Северины наполнились слезами. Губы задрожали, и она не сразу выговорила:
— Ты меня обижаешь.
Тут Ксавьера взорвалась:
— Ну ты даешь! Несешь какую-то ахинею, и я же потом должна тебя утешать? Такое и в страшном сне не приснится.
— Я… я… не знаю, что с тобой такое. Я тебя не узнаю.
— Вот, все правильно ты сказала: я тоже тебя больше знать не хочу. Пока!
Ксавьера пересекла площадь Ареццо, приговаривая: «Невелика потеря…»
Вернувшись в магазинчик, она еще раз вспомнила их разговор: хотя она сама думала об аборте, ей показалось невыносимым, что Северина посоветовала ей тот же выход, настолько названные ею причины отличались от того, что думала сама Ксавьера. Она не хотела ребенка прежде всего потому, что вспоминала собственное детство, и еще потому, что не знала, откуда взялся этот червячок. Но соображения Северины о старости и риске врожденных заболеваний у ребенка она не желала даже слышать. Хуже того, она уже готова была родить, просто чтоб доказать болтунам вроде Северины, этим тупым приспособленцам, которые нарожали своих детишек молоденькими, что она вполне в состоянии произвести на свет нормального ребенка и его вырастить. И нечего тут!
Из подсобки вышел Орион, его спутанные волосы торчали в разные стороны и, словно корона, окружали лысую макушку от уха до уха.
Он смутился, заметив, что она на него смотрит, и подмигнул в ответ. Она отвернулась. «Господи, как же я могу с ним жить?»
Не задумываясь, она двинулась к нему:
— Орион, когда мы с тобой в последний раз занимались любовью?
Он хихикнул:
— А ты не помнишь?
— Нет, уж поверь, что не помню.
— Два с половиной месяца назад, после праздника у Дюран-Дебуров. — И он целомудренно опустил глаза.
Почувствовав, что он говорит правду, Ксавьера содрогнулась: она помнила только начало того вечера, кажется, там было весело.
— И где мы этим занимались?
— Ну как обычно.
— Как обычно — это где, Орион?
— В машине. Перед тем, как вернуться домой.
Ксавьера просто рот разинула от удивления:
— Это я-то?
— Ну да.
— Я — с тобой?
Он весело кивнул. Она выдохнула:
— Черт возьми, я вообще такого не помню!
— Ну, понятно, ты напилась.
— Ну да, я немного выпила, но чтоб вот так…
— Уже много лет мы с тобой занимаемся этим, только когда ты выпьешь.
— Чего???
— Мне очень нравится. Ты, когда выпьешь, такая славная: добрая, веселая, беззаботная. Как в самом начале.
В тот вечер Ксавьера уехала в Кнокке-ле-Зут. Равнины Фландрии показались ей бесконечными.
Она ни словом не обмолвилась Ориону о своем положении, а просто сообщила, что едет на море отдохнуть, а он пусть остается в магазине один. В любом случае он ничего не решает ни про ее дела, ни про свои.
На закате она ввалилась наконец в свой рыбацкий домик. Там, в этом тесноватом двухэтажном жилище, она чувствовала себя комфортнее и защищеннее, чем в Брюсселе. Это жилище было ее настоящим домом, отражало ее истинную сущность. Она сама обставила эти три комнатки: украсила их розовым миткалем, лентами и бахромой, разместила на этажерках из светлого дерева фарфоровых зверюшек и толстые любовные романы. Это убранство выдавало кокетливую женственность, тонкость, нежность — словом, качества, запрятанные далеко вглубь той ледяной особы, которой Ксавьера хотела казаться всему миру. Это место от всех держалось в секрете. Формальная причина — для Ориона — формулировалась так, что она не хочет демонстрировать их жизнь всем на свете, а настоящая состояла в том, что Ксавьера попросту не желала никого сюда приглашать. Недавно она сделала исключение для Северины, когда та смогла на два дня отлучиться из дома.
В холодильнике нашлось чем перекусить, она удивилась своему аппетиту, а потом у нее едва хватило времени, чтобы подняться по узкой лесенке, ведущей на бывший чердак, который стал ее спальней, и погрузиться в сон.
Назавтра, едва она вышла из дома, соленый ветер освежил ей лицо, и она взглянула на жизнь иначе. На что ей жаловаться? То, чего она хотела, у нее уже есть, остальное сделает, как сочтет нужным. Ее удивил этот прилив оптимизма, но она не стала с ним бороться.
Взяв продуктовую корзинку, она отправилась за покупками, но делала их не так, как всегда: обычно она считала каждую копейку, которую доставала из кошелька, а сейчас стала тратить деньги щедро, брать всего побольше, как если бы еда была нужна ей на двоих. Она сама осознала это, но в каком-то хмельном порыве продолжала в том же духе.
В два часа дня ей ужасно захотелось поесть вафель в кафе «Мари-Циска»[2] — удовольствие, в котором она всегда себе отказывала из страха встретить знакомых, которые стали бы интересоваться, что она делает в Зуте. Но сегодня был вторник, все на работе в столице, и она могла без особого риска позволить себе это баловство.
Тем не менее из осторожности она не села на террасе, а укрылась за роялем в дальнем углу застекленного зала.
Только она успела попробовать свои вафли, как появилась пара, показавшаяся ей симпатичной.
