К счастью для доктора Джона Голдовски, почтовая служба задержала пакет.
Черный Ганс затрясся от удовольствия. У него было припасено много таких историй.
Однажды в Тунисе на дальнем пастбище наткнулись на мертвое тело, рассказал он. «С мышами это никак не связано». Секретные службы сразу опознали погибшего, ведь они гонялись за ним добрый десяток лет, он входил в число самых близких помощников Железного Драйдена. Рядом с погибшим валялась разряженная винтовка. Возможно, одна из овец случайно наступила на курок.
«Ты не забыл о вызове к ксенопсихологу?»
Я кивнул. Черный Ганс опять затрясся от удовольствия.
«Гламурная кисо планирует на посадочную площадку, – включил он всю свою праздничную иллюминацию. – Гламурная кисо планирует на посадочную площадку в стильном, но архаичном «замбо», держащемся, если честно, только на немецкой обязательности. Ремонтники смотрят на такие машины с подозрением. «Замбо» свистит, скрежещет, его трясет, он не держит нужной дистанции, но на законный вопрос: «Что случилось? Где? Когда? На какой скорости?» – гламурная кисо только надувает пухлые губки. Красота – страшная сила. Она спасет мир, но погубит человечество».
Земная летающая машина ксенопсихолога Вероники тоже, наверное, благоухала нежной жимолостью и была полна всяких кавяйных няшечек, но готов держать пари – масла в ней было только на кончик щупа, шарниры клацали, провода искрили, колодки скребли железом по железу, иначе Черный Ганс так бы не наслаждался. «Страшись, сестра! Офелия, страшись! – тянул он свои мантры. – Остерегайся, как чумы, влеченья, на выстрел от взаимности беги. Уже и то нескромно, если месяц на девушку засмотрится в окно, оклеветать нетрудно добродетель…»
ро
В пять пятнадцать я спустился на нижнюю палубу.
Коридоры грузового отсека мрачными арками уходили вдаль.
Говорили, что отсутствие господина У помешало экипажу эффективно освоить все пространства «Уззы». Но мало ли о чем говорили на борту «Уззы».
Ксенопсихолог Вероника ожидала меня на нижней палубе.
«Где-то здесь хранятся бусы и стеклярус для туземцев».
Обычно такие шутки проходят на ура, но ксенопсихолог даже не оглянулась.
Так же решительно она отвергла мои попытки воспользоваться скоростным лифтом.
«Говорят, только Черный Ганс знает эти закоулки. Ну, может, еще ремонтные ублюдки Бековича, – попытался я завязать разговор, но ксенопсихолога мои взгляды на тайны корабля тоже не заинтересовали. Без нее я бы сразу заблудился в бесчисленных переходах. Все эти титановые колонны, клинкетные двери, раздвижные мостики; казалось, их теневая сторона покрыта сизым налетом какого-то грибка (может, виртуального).
«Черный Ганс редко говорит об этих этажах».
Ксенопсихолог и на этот раз не обернулась. Тогда я окончательно предал Черного Ганса. «Он чокнутый, – твердо сказал я. – Он цитирует «Гамлета», чтобы подчеркнуть уровень моего незнания. Он играет в шахматы с рыжим Конрадом, чтобы намекнуть на его интеллектуальный уровень».
Обычно в таких случаях спрашивают: а каков этот уровень?
Но ксенопсихолог Вероника не спросила. Я видел её плечи, обтянутые зеленой мягкой тканью комбинезона. Видел бедра, обтянутые той же тканью. Каждое её движение волновало меня, вызывало тысячи ассоциаций. И вызывало совсем уж непонятную тревогу: зачем она меня вызвала? Отчитает, как только что сделал капитан Поляков? Спросит, чем я развлекаюсь, оставаясь наедине, и как оказался на борту «Уззы»? Кажется, тут все помешаны на бегстве. Всю жизнь мы бегаем друг от друга. Человечество со дня творения пущено по кругу. Железный Драйден бегает от силовых структур, господин У – от Железного Драйдена. А потом выясняется, что Железный Драйден на самом деле возглавляет Модуль, а господин У напротив – не собирается ступать на построенный им корабль. Да, стармех Бекович знал, как заронить в меня сомнения. В конце концов, захват Лаваля действительно мог быть спровоцирован, чтобы на борт «Уззы» попал еще один террорист…
Но я не террорист!
Я всего лишь марсовый!
«На «Уззе» всё спокойно, – произнес я больше для себя. – На Земле многое мешает, правда? – Ксенопсихолог не обернулась, и я предположил: – Наверное, доктор Голдовски завершит, наконец, свои исследования по реликтовым монополям. Это ведь знаковая работа…»
«…для дураков».
Я решил, что ослышался.
«Наверное, он завершит, наконец, исследования пространственных дыр. Люди давно мечтают мгновенно преодолевать самые невероятные расстояния. – На секунду мне показалось, что я заинтересовал ксенопсихолога. – Доктор Голдовски знаменит. На Земле формулы доктора Голдовски можно увидеть в самых неожиданных местах. Их часто используют как украшение. На Мэдисон-авеню, на Красной площади, на Тибетском базаре, даже на футболках…»
«…для дураков».
Мы остановились у металлической двери.
Больше я не пытался заинтересовать ксенопсихолога.
Она стояла совсем близко, и я затаил дыхание. Меня влекло к ней, но я ощущал непонятный холод. Так смотрят из комнаты на ледяную метель, украсившую окно морозными узорами. Сейчас дверь поднимется, подумал я, и всё придет в норму. Сейчас дверь поднимется и я увижу все те же, как на Земле, как в кают-компании, как в индивидуальных кубриках диванчики, круглый стол, ну, может, овальное трюмо, в котором ксенопсихолог Вероника каждое утро любуется своим ледяным совершенством…
Но дверь поднялась и я увидел белые кучевые облака над узким заливом.
Да, грандиозные медленные белые кучевые облака над темным узким заливом.
Ладно, сказал я себе, сдаваясь. Пусть будет так. Если в корабельной оранжерее идут грибные дожди и там живут бесчисленные муравьи, раздавить которых ничем невозможно, значит, в кубрике ксенопсихолога Вероники тут могут плыть по настоящему небу белые настоящие облака. Конечно, уместнее бы смотрелись уютные домашние кресла, китайские росписи, полки с живой музыкой, коллекции загадочных артефактов, существенных для профессии ксенопсихолога, но уж ничего не поделаешь. Что есть, то есть. Умеренный солнечный свет (это в килевой-то, самой узкой части «Уззы»!) нежно ложился на мелкую рябь узенького заливчика, в котором отражался ажурный мостик, на котором стоял розовый фламинго.
Поднимаясь по мостику, я машинально протянул руку.
Сквозь голографическое изображение рука проходит свободно, она никогда не встречает препятствий, ну разве что на долю секунды свет ломается, как в колеблемой воде, но, вытянув руку, я с ужасом натолкнулся на живые тугие перья, и птица изумленно и оскорбленно вскрикнула.
Настоящее проходит шаг за шагом, сказал бы китаец Лай.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
