и не мог ей сказать всего. Она – всего лишь землянка, ментальное воздействие на которую может выдать все мои или наши тайны. Поэтому я не говорил ей о своих планах. И надеялся, что она выдержит. Какой бы она не казалась маленькой по сравнению с огромным мной, какой бы молоденькой не была, но в ней было то, чего я не видел в других.
Характер. Упрямство. Какой-то стержень…
Не такой жёсткий, как у меня. Скорее – гибкий. И потому я надеялся, что он поможет ей смириться с происходящим. И всё же я был вынужден в итоге практически раскрыть себя.
Всё планировалось иначе. Единственным способом обезопасить её было – увезти в свою резиденцию и запереть там. Не зависимо от нашей совместимости. Для этого мне следовало совершить какой-то поступок, который каждый мог бы признать достаточным для любой награды. Император в качестве той самой награды отдал бы мне её. Ведь мальчишка Рай-Харр уже мучился от нетерпения, как вернуть Райю, и забрать себе ту, на кого сам положил глаз в медблоке.
Но как всегда вмешался мой ярый недруг. Как всегда мне пришлось менять планы. И снова выходить из себя, показывая свою уязвимость из-за неё. А потом ломать комедию перед толпой своих сородичей, будто бы мне совершенно безразлична её судьба. Хотя в тот момент я бы сказал вообще что угодно, лишь бы к ней больше никто никогда не приближался…
Я надеялся, что как только вернусь с экспедиции, то мы улетим с ней в тот же день. Что уже в космолёте я расскажу ей, что это было планом, а не реальностью. Я… Я даже был готов ей признаться, что она нужна мне на самом деле. И что во многом была права, хотя я спорил с ней. Мысленно я даже готовился к тому, что после этих слов между нами многое изменится. Например, она точно обидится и не станет подпускать меня к себе некоторое время, наказывая…
Но в тот момент она впервые стала смотреть на меня иначе…
Так на меня ещё никто не смотрел.
Это даже не было разочарование, которое можно было бы исправить. Это не было ненавистью, которая в первый раз смогла превратиться в нечто другое. Что это было – мне сложно понять. Я вообще не сильно понимал людей… А её – тем более. Слишком много эмоций всегда. Она загоралась как спичка. И остывала так же быстро… Я был совсем другим. И потому просто не успевал даже внутри себя давать названия её чувствам. Но сейчас было по-другому.
Сейчас она смотрела так, будто бы ничего от меня не ждала. Не с укором, не с ожиданием, не с презрением… Что это было? Я не знал. И не мог спросить. Мне нужно было ещё немного времени, чтобы увезти её в безопасное место, где не нужно будет думать о других. Где никто, прикрываясь правилами, не заберёт её и не использует в своих интересах.
По идее я мог бы пойти против правил открыто. Но тогда это поставило бы под угрозу планы императора. Он вёл свою игру, в которой я был одной из ключевых фигур. И защищая одну Райю, мог подставить сотни других рай-ши и их женщин… Это единственное, что сдерживало меня от необдуманных поступков. Но видеть её такой было невыносимо.
Я пытался коряво намекнуть ей, что скоро мы улетим и всё изменится. Но почему-то эти слова ещё больше её пугали. Вот да… Эту эмоцию я смог распознать. Страх. В ней он появился по отношению ко мне. Так она меня не боялась, даже когда я только привёл её в свою каюту. Но с чем он был связан, я не знал. И надеялся, что смогу разобраться позже…
Вот только оказалось, что никакого позже вообще может не быть.
Полёт на Марис заставил меня посмотреть на всё под другим углом. Осознать, что даже час промедления мог быть роковым. Что каждая минута была важна. И не стоило откладывать то, что было важным ни на секунду.
Именно там, простившись с жизнью и оказавшись в горячей, мучительной темноте, в самой гуще которой была единственная светлая точка – её тихий голос, я осознал, что всё это время отталкивал от себя ту, которая готова была отдать за меня жизнь. Которая тянулась ко мне, несмотря на мою жестокость. Которая обнимала меня, даже когда я предавал её…
Предательство…
Я знал раньше только одно предательство – императора. Я не думал, что можно предать женщину. Но понял, что предал, когда однажды вынырнул из своего забытия, и мысленно оказался снова в той реальности, где Райя, та самая моя упрямая и характерная Райя, оказалась почти разбита.
Только в тот момент, фактически умирая, мой разум дошёл до того, что это были за чувства в ней. Смирение, отчаяние, безысходность… А прежде ведь она смотрела совсем иначе! Прежде, когда я не верил в её взгляды…
Мне с воспоминаниями о моей первой женщине это показалось невероятным. Я буквально не мог устоять, когда постепенно, медленно и со скрипом вспоминал, как прежде смотрела Райя. Потому что больше пяти лет назад и не мечтал, что кто-то может вот так смотреть. Но оказалось, что получив это спустя это время, за которое я возвёл вокруг себя ещё больше стен, чтобы не рвать на себе волосы и не умирать от того, что причинил боль той, кто была небезразлична, я не заметил этого в ней.
Я думал, что если я буду отрицать чувства, то их будто бы и правда нет. Что если я буду с ней строг и стану держать на расстоянии, то если что-то пойдёт не так, то мне самому будет не больно. Я видел своё внешнее безразличие защитной бронёй и для себя, и для неё. Вот только это оказалось не так.
Это была только моя броня – отказываться, отталкивать, молчать. А для неё это было пыткой… Удивительно, что всё это так ярко и чётко я понял только оказавшись в тупике. И только теперь понимал, как именно всё это время её взгляд менялся. И почему.
Сначала, ещё в наши первые недели, из него исчез страх и появилась страсть. Потом она трансформировалась в нечто тёплое, а затем – в нежное. Чуть позже эта нежность стала всепоглощающей, огромной и к ней примешалось что-то ещё, что уже начало угасать, когда я внешне никак не показал своих чувств, позволяя забрать её для её
