машинке чужие рукописи и выдавала рекордное количество знаков в минуту. Но советская система была так устроена, что, будь вы хоть гений машинописи, кустарь с золотыми руками или поэт Иосиф Бродский, впоследствии Нобелевский лауреат, кстати, вы – тунеядец, и по вам плачет тюрьма. Если только вы где-то официально не числитесь. Именно поэтому незакатные солнца русского рока – от Цоя до БГ – именовали себя поколением «дворников и сторожей». Вот и Мутер работала в больнице на полставки медсестрой, и вроде бы ей даже нравилось. И никогда не дежурила в ночную смену, чтобы не оставлять дочь одну. Праздничный роман с алкоголем и бессчетные хахали странным образом сочетались в ней с «заботливой мамой», о чем я уже писал.
Третьего дня, наверное, чуть позже моего последнего разговора с Людой, Мутер почувствовала себя неважно, и ее отпустили с работы всего-то на час или два раньше обычного. Я рассказываю так долго и нудно, потому что в момент моего разговора с Ритой мое внутреннее время растянулось, я словно убегал от настигающих меня дурных вестей, хотел еще немножко побыть на этом солнечном островке, где мы были совсем счастливы и совсем невинны. Я уже, наверное, знал, что мне сбежать не удастся, что комета из моих ночных кошмаров уже обрушилась на Землю, что моей Земли больше нет и черная бездна, куда падаю, – это всё, что от нее осталось.
Мутер открыла дверь своим ключом и обнаружила мою Люду, мою первую и единственную любовь, в постели с кем-то из своих хахалей. Ну вот, я это сказал, сейчас это написать оказалось проще. И в принципе, стали ясны эти скотские сочувствующие или злорадные взгляды, верещания и стоны, и шипение моих родителей. Рита отводила меня за школу, чтобы нас хотя бы не было видно, – а я ничего об этом не знал. Качал головой, пытаясь вырваться из безвоздушной черноты.
«Этого не может быть. Это какая-то ерунда не про нас! Но ведь нет же…»
Рита рассказывала всё, что ей было известно. Мутер, скорее всего, тоже сначала не поняла, что увидела. А потом начала рыдать, швырять какие-то предметы и кричать, ревела как белуга, даже не закрыв двери; и вроде бы там оказался кто-то из соседей, собрались на шум, поэтому скандал получил огласку. Подробности расползлись, разбежались, как ядовитые крысы, – а внутри меня всё было черным. Я хотел, чтобы она сейчас замолчала.
– Этого не может быть, – оборвал я Риту. – Ты не понимаешь. Этого не может быть! Она бы никогда не предала меня.
– Конечно, не может, – сразу согласилась Рита. – Конечно, не предала. Она не знала, что с ней было. Он мог подпоить ее. Там даже вроде какой-то шприц нашли.
Опять шприц. Какой шприц?! Отстаньте от меня уже с этими гребаными шприцами! Внезапно я очень быстро задышал. И, как тогда на перекрестке, ощутил неконтролируемую панику. Но как-то по-другому – тогда всё же были наши опасные эксперименты или наши жуткие сказки, теперь паника началась как бы сама собой. Родилась внутри меня, впервые в жизни мне просто показалось, что я сейчас умру.
– Эй, ну-ка дыши ровно. – Рита резко развернула меня к себе, она была напугана еще больше меня. – Дыши глубоко и спокойно. Дыши, всё хорошо.
– Ничего не хорошо…
Она меня снова притянула к себе и обняла.
– Дура я, как-то не так всё рассказала.
– Куда там не так, – отчаянием и, возможно, каплей ядовитой горечи слетело с моих губ.
– Эй, ты не смей думать мерзости.
– Какие мерзости, Рита? Какие уж тут еще… – Я хотел вырваться из ее объятий, но она держала крепко, и я просто стоял, ослаб, ноги тоже подкашивались, почувствовал, какие у нее сильные руки и как часто она сама дышит. – Где Люда? Мне надо поговорить с ней! Только с ней поговорить надо.
– Я не знаю. Они съехали. Там всё заперто.
– Куда съехали? Как можно так быстро съехать?!
«В Химки, – тут же подумал я. – Им больше некуда».
– Не знаю. Она мне звонила только раз. Не волнуйся, мы ее найдем.
– Зачем она пила, Рита? Она же не пьет. Даже шампанское… Зачем она пила с каким-то поганым старым мужиком? Почему?!
– Ты… Я не знаю, что тебе сказать. Так случается. Люди иногда совершают глупости.
– Рита…
– Но подожди осуждать. Пожалуйста. Не отказывайся… Не предавай ее сам так быстро.
– Конечно, нет, – ответил я в черную пустоту, в мир, где теперь неизвестно какими путями ходит моя любимая. И есть ли она еще?
Мне стало холодно. Паника прошла, вместо нее появились боль и отчаяние, и, наверное, где-то закипела злость, и одни и те же мысли крутились по кругу: почему она это сделала? Почему так поступила с… нами? Ведь она же не врунья.
– Зачем? – жалобно, в бесполезных поисках ответа спросил я куда-то Рите в ухо, хорошо хоть еще не плакал, как размякшая баба или как размякший слизняк. Плакать мне еще придется, всё еще будет.
– Ей самой сейчас плохо, – тихо сказала Рита. – Хуже, чем… остальным.
– Так зачем же?! – Я снова дернулся, и снова безрезультатно. Наверное, мог бы сейчас разрыдаться, пустить нюни, да вот услышал знакомые голоса. Много знакомых голосов.
– Козел же ты, Филя. – Это мальчик из нашего класса, мой дальний приятель. – Правильно Старостина сказала.
– За Колесо решил впрячься? – с угрозой усмехнулся Филя и тут же обрадованно добавил: – Ну, давай.
Мы стояли за школой, а прямо за углом располагалась наша тайная курилка. Говорившие нас не видели.
– Мальчики, не ссорьтесь! Думаешь, это в первый раз, что ли? – Голос Кудри. – Я сама видела, как Штейнберг в кинотеатре с каким-то мужиком сосалась. Кино «Роман с камнем» было. Наставляет Колесу рога за его спиной, а он дурачок наивный.
– Она врет, – прошептала Рита.
Я кивнул. Боль, злость и отчаяние. Теперь, пожалуй, оставалась только злость.
– Если бы ее мать не застукала, – вздохнула Кудря, – так бы и не знали ничего.
– И я видела, – тут же поддакнула одна из рапунцелей. – Чокнутая вообще прется от взрослых мужиков. Как она могла мимо такого красавчика пройти? В тихом омуте, как говорится.
Филю не особо интересовали эти девичьи разборки. Он продолжал гнуть свое.
– Нет, ты на кого тянешь? – с плотоядным любопытством поинтересовался Филя. – Кого козлом назвал?! Решил за Колесо впрячься?!
– Я же сказала, не ссорьтесь! – строго остановила его Кудря.
– А чего не так?! – возмутился Филя и тут же, ухмыляясь, добавил: – Чокнутая корчит Колесу целочку, в любовь играет, а сама трахается с хахалями своей мамки.
Неопределившаяся девочка-изгой и ранимый мажорик – еще
