class="p1">Джейн, кивнув, стала подниматься на свое место. Герцог Йорк, глядя, как грациозно она идет, в замешательстве подумал: «Вот дьявол, как же хороша эта девчонка — просто необыкновенно. И даже жаль ее! Вздумала мне отомстить, что угодно сделать, лишь бы не достаться Невиллу!» Не выдержав, он окликнул ее.
— Вы погорячились, миледи, — сказал он полуснисходительно — полусочувственно. — Уверяю, если до полуночи вы измените мнение, я найду способ, как все это объяснить.
Она взглянула на него, вскинув голову:
— Если б не ваше вмешательство, милорд, от сэра Монтегю мокрое место осталось бы, я так полагаю. И если уж мне выходить замуж по вашей воле, так не за побежденного. — В ее серо-зеленых глазах загорелся вызов: — Возможно, ваша светлость, когда-нибудь вы пожалеете, что вам в голову пришла мысль о турнире.
Позволив себе этот зловещий туманный намек, она хоть чуть-чуть выплеснула из души накопившуюся горечь. Ее взгляд скользнул по герцогу Йорку, и вся кровь отхлынула от лица Джейн: рядом с наместником королевства стоял все тот же зеленоглазый граф Уорвик. Стоял, заложив руки за пояс, странная усмешка была у него на губах. «И что только себе воображает? — подумала Джейн. — Ведь совсем некрасив, просто нахален. Жилистый, как крестьянин, да еще и из Йорков!»
Как жаль, что все эти благоразумные размышления совсем не объясняли ее собственного волнения. И стыда. Ведь человек, который так странно на нее действовал, был и вправду из лагеря Белой Розы. Его брату она только что отказала. Что же это с ней творится? Что за смятение? И стоит ли вообще позволять себе об этом думать?
4
Как обычно в последние дни, в замке Бедфорд вечером после турнира рыцари и дамы встретились за пиршественными столами. Шли последние часы перед началом великого поста. Не было таких похвал, каких не расточали бы в адрес юного Эдуарда Плантагенета, так достойно показавшего себя на ристалище. К похвалам присоединился даже угрюмый Фокенберг, его соперник, — придя в себя и успокоившись, он тоже признал храбрость и умение юного кузена.
Отец не мог нарадоваться на своего старшего сына, поминутно подносил к губам руку супруги, благодаря ее за такого великолепного наследника.
А для самого Эдуарда, облаченного в пурпуэн из узорчатой парчи, светловолосого, стройного, сероглазого — словом, красивого, как юный Аполлон — наилучшей наградой была улыбка прекрасной Алисии Филдинг. Ему казалось, что он любит ее безумно, жить без нее не может, и какое же это блаженство — видеть ее восхищение!
Шестнадцатилетний Эдуард был вот уже четыре месяца, как не девственник, одна полуслужанка — полушлюха посвятила его в тайны плоти — сама забава ему весьма понравилась, однако он доселе не мог похвастать, что владел какой-нибудь достойной уважения женщиной. Леди Филдинг, казалось, склонялась к тому, чтобы ответить на его любовь, и это волновало Эдуарда необычайно: он едва мог сидеть и весь горел от желания встретиться и убедить даму в том, что сражался исключительно в ее честь.
Среди этой общей шумихи, восторгов и обильных возлияний одна леди Сесилия помнила о том, что за столом нет ее возлюбленного сына Джорджа. В какой-то момент тревога ее достигла апогея. Сердцем она чувствовала неладное и, не выдержав, громко произнесла:
— Разве вам не кажется странным, милорд, что Джордж отсутствует? На турнире его не было, хотя, я знаю, он намеревался быть там. Что же случилось? Поистине, все это веселье в отсутствие Джорджа кажется мне неуместным!
Свой вопрос она адресовала супругу. Тон ее, раздраженный, вопреки обычному несдержанный, явно свидетельствовал о тревоге, на щеках выступили пятна, она явно потеряла всегдашнее хладнокровие. Эдуарда такое оскорбительное отношение не на шутку разозлило — надо же, до какой степени мать не придает ему значения! Кровь прихлынула к его щекам:
— Простите меня, матушка, но волноваться совершенно нечего. Разве на Джордже свет клином сошелся? Все знают, он вечно бродит где попало!
Пошлите за ним слугу или спросите капеллана Стэйси, этого его любимчика, уж он-то знает! Впервые Джордж запропастился, что ли?
Герцог угрожающе кашлянул, показывая, что не позволит Эдуарду в таком тоне говорить с матерью. И ровным тоном добавил:
— Беспокоиться, пожалуй, не стоит. Джордж уже взрослый. Он далеко не младенец. Впрочем, сейчас мы кое-что выясним… — Снова кашлянув, Йорк обернулся к капеллану, домашнему учителю Джорджа: — Ну, так что вы скажете, милейший Стэйси? Известно вам, где мой сын Джордж?
Капеллан развел руками:
— Я сам пытался утром его разыскать, ваша светлость.
— Ну, так может сын мой влюблен и не стоит его беспокоить? Ничего страшного не случилось! В Бедфорде все готовы на руках носить любого из моих сыновей! Черт возьми! Уж в этом-то я не сомневаюсь!
Благодушные речи супруга Сесилию Йоркскую вовсе не успокоили, поза ее оставалась напряженной. Внезапно ее взор упал на Ричард, и она едва заметно вздрогнула. С ее губ сорвалось:
— Может быть, Ричард, тебе известно, где Джордж?
Ричард безмятежно взглянул на мать. Только человек, хорошо знавший этого десятилетнего мальчишку, мог заметить искры злого лукавства и коварного торжества в его карих глазах.
— Нет, — сказал он очень любезно, — нет, дорогая матушка, я ничего не знаю. А что, разве вы отпускаете его куда-то от себя?
В этот миг раздался голос капеллана Стейси. Этот священник, не думая о деликатности, вскричал:
— Мне кажется, милорд герцог, я вспомнил! Вчера вечером — нет, пожалуй, уже ночью — мастер Джордж получил письмо от леди Алисии и готовился встретиться с ней где-то в зале донжона — да-да, именно так, и это последнее, что сказал мне мастер Джордж!
Эдуард, влюбленный в леди Алисию, в ярости вскочил на ноги. Сама леди Филдинг, негодуя, тоже поднялась и заявила, что никаких писем милорду Джорджу не писала — как только можно придумать такое?
Поднялась суматоха; не теряя ни мгновения, леди Сесилия приказала слугам взять факелы и обыскать все уголки донжона, да не мешкать с этим! Впрочем, Эдуард, разъяренный, до смерти ревнующий, уже мчался туда, бормоча, что испортит всю физиономию этому щенку Джорджи, если тот действительно вздумал перейти ему дорогу.
Ричарда душил смех. Он склонил голову как можно ниже, но не смеяться было невозможно: он зажал рот рукой и наклонился так низко, что почти согнулся пополам — издали могло показаться, что ему нехорошо с желудком. Бриджет, подозрительно его оглядывая, спросила:
— Это твоих рук дело, не так ли?
Ричард, не ответив, бросился вон из зала. Терпеть он больше не мог, не хватало сил. Да он, к тому же, наперед
