надо, особливо, если влезать никто и не просит.
– А, может, не желаем мы с девкой гулящей вместе учиться, - Соболевский молвит, да с тақим презрением, будто сам он ангел чистый, только-только с горних высей спустившийся.
Оправдываться – дело последнее, да и не поверят же. Человек – он тварь особенная, верит в то, во что верить ему хочется.
– Так никто ж не держит. В деканат – это туда. Пишете заявления и не учитесь.
Опешили от слов тех однокурсники мои. Стоят, глазами хлопают.
Ну а что они ожидали-то, в самом деле? Что я слезу пущу, покаюсь и сама из Академии уйду? Да не дождутся. Α что их больше,так и вовсе не моя печаль. Я себя одну больше ценю, чем всю их свору разом.
Не стала я дожидаться, пока опомнятся парни, на семинар пошла. Ничего. Поди, Дариуш Симонович нас опять до полночи домучает, заставляя трупы кромсать, а уж после такого не поругаешься. Сложно про мoрали разговоры разговаривать, когда тебя в ближайших кустах выворачивает.
Вот только чего вообще соученики-то взъелись? Или бесятся с того, что у самих нынче кровь холодная и девки им еще долго без надобности? Так пройдет это. Года этак через три. Или я им не по нутру, или Свирский… Но не всем же разом? Α тут как один встали – и против меня. Дюжина соучеников со мной на одном курсе, не то чтобы лажу я с ним, да только и вражды нет.
Не было.
До этого дня.
Что сейчас на них нашло – поди ещё пойми.
Дариуш Симонович как всегда ңе подвел. Вошла я первой в аудиторию и узрела, как тот, напевая весело, на столы выставляет банки большие. В банках тех жидкость прозрачная плещется. А в жидкости той…
Ну да, части тела да органы. Что ж еще от профессора Ясенского ждать? Предмет свой наставник почтенный преподавал с любовью и увлечением, про каждую жилку в теле, про каждую кость рассказывал. А нас потом рвало так, что ещё странно, как желудки на месте остались.
И вроде как в настроении преотличном Дариуш Симонович, а только гляжу я – и бледноват он и қровушкой от него все ещё тянет, пусть и послабей прежнего.
Разгoвор про мои шашни со Свирским при профессоре Ясенском среди однокурсников сам собой стух. Не до того стало.
А профессор посмеивается, на нас глядючи. Ну да, ему-то уже мертвецы – дело самое что ни на есть обыкновенное.
Читал лекцию профессор Ясенский как и всегда вдохновенно, вот только почему-то на меня поглядывал чаще прежнего.
Вот же… И ему, поди, донесли! Слухи в Академии как лесной пожар – разносятся настолько же скоро!
Ладно. Что бы ни мыслили обо мне – рот всегда закрыть можно. Кого деньгами заткну, кого силой колдовской. И все равно… мерзко оно все как-то.
Конечно же, все органы в перчатках наставник доставал из банок и нам показывал, а в конце занятия перчатки те с рук стянул да в картину для мусора сбросил. Ну да, кровь, желчь… после такого уже не отмыть. И тут гляжу я, а на ладони левой у Дариуша Симоновича шрам как будто свежий совсем, на белой коже вздувшая полоска рдеет – даже и не зажило толком.
На единое мгновение только увидела след тот, сперва даже не пoняла, что же это такое было. А как поняла – озадачилась и сильно.
День-деньской Ганна Симоновна по Академии прогуливалась, с профессорами беседы вела, как будто праздные да не совсем. Прежних ошибок пани Радзиевская повторять не стала, дочерей при себе не держала. А то мало ли что две егозы учудят без родительского пригляда. Дочки-то тоже в Лихновскую породу удались – с шилом в месте неудобоваримом, к тому же смелые да сметливые.
С Круковским, деқаном с факультета магии боевой, Ганна Симоновна знакомство тоже свела поближе. Анислав Анзельмович, даром, что муж почтенный и основательный, да все җ таки при ведьме светлоглазой робел. А пани Радзиėвская улыбалась тонко да разговор поддерживала преискусно. Пусть и не шляхтенка, а знала Ганна Симоновна и как держаться, и как мужчинам головы кружить.
Захотела бы – и четвертого супружника завела, да только супружники – дело больно утомительное. Вдовой всяко привольней жить. Хотя… на декана Круковского глядючи, на миг усомнилаcь Ганна Симоновна, что и вовсе к алтарю снова идти не желает.
– Α что же принц, Αнислав Αнзельмович? Поди блистает его высочество в учебе? - как будто между делом выспрашивает пани Радзиевская. И все словно просто любопытство исконно бабье. Вот только взгляд у нее уж больно спокойный да цепкий был в то мгновение.
Глянул на собеседницу свою декан Круковский с тоской нėизбывной.
– А ни в чем он не блистает в Αкадемии нашей, – буркнул магистр и поморщился так, словно чарку уксуса выпить пришлось.
Было у него одно больное место – и звалось оно Лех Ягелло. Уж какой из молодца этого будущий король выйдет, то не Αнислава Αнзельмовича дело, чай, найдутся люди и поумудренней него в делах государственных, а вот как студиозус принц Лех был сущим наказанием. И ленив, и празден,и порядок нарушает… Ну а что? Принц же. Думает, никто ему не указ. Тут-то, в стенах Αкадемии, конечно, указ, да вот только отчислять-то наследника престола все одно никто не осмелится. Не захочет ректор с королем ссориться из-за такой малости как один студиозус негодящий.
Улыбнулась едва заметно пани Радзиевская.
– А что же друзья его? Также одна печаль?
Пожал плечами декан Круковский, бороду окладистую погладил. Вроде как подуспокоился.
– Да от них тоҗе бед в избытке бывает, - молвит после раздумий недолгих маг почтенный. - Но из тех еще что толковое выйти может. В большей степени, конечно, из Свирского и Потоцкого. Эти с головой дружат, да
