писал адмирал в своем дневнике:
“27 и 28 мая. Ветер крепкий. Оба дня я занимался по поданным ко мне рапортам от пришедших в кронштадтской эскадре командиров кораблей, уравниванием на обеих эскадрах старослужащих матросов, тем паче, что большая часть из оных кораблей наполнены были одними почти рекрутами, непривычными еще к морю, а следовательно и менее надежными для дела с неприятелем, поспешая при том как наискорее разделить по кораблям и те провизии, которые взяты были из Кронштадта на транспортных судах, не успев за скоропостижным отправлением взять оные на корабли, которые, по тому же торопливому отбытию, не успели взять не токмо вещей некоторых, нужных в запас к корабельным снастям, но и настоящего комплекту оных, а потому и сделал я предписание ревельской конторе немедленно снабдить всем потребным и необходимым, дабы в самой скорости быть в исправной готовности к выступлению в путь”.
Таким образом, неожиданно 28 числа ревельская эскадра, совершенно готовая к бою, превратилась в снова снаряжаемую. Офицеры, командиры и люди одних кораблей перебирались со своим имуществом на другие, транспортные суда разгружались; из ревельских складов везли снасти, паруса, и явись в эти дни неприятельский флот — мы бы не могли выйти ему навстречу. Водворить всех на новом месте жительства было недостаточно; рекрута, сделавшие первый переезд по морю из Кронштадта в Ревель и заболевшие большей частью от качки, не имели понятия о службе на судах. Следовательно, ранее нескольких недель обучения трудно было надеяться на возможность выступить со всем флотом из Ревеля. Можно себе представить в каком состоянии находился мой отец, боясь за каждую минуту дня, что появится шведский флот и что, наконец, Императрица, не ведущая об истинном состоянии ее флота, потребует от него скорейшего выхода в море для соединения с копенгагенской эскадрой. Вся ответственность лежала на нем, а ввиду боязни двора и жителей Петербурга за участь столицы, нельзя было открыть правды. Надо было жертвовать своей репутацией, именем и всем, что есть дорогого, для пользы родины, возложить надежды на Бога и молчать. Мог ли это вытерпеть какой-нибудь наемный иностранец, не правы ли мы были, говоря, что во главе нашего флота должен был стоять русский?
Читатель, вероятно, помнит, что адмиралом было задержано прусское купеческое судно, захваченное капитаном Шешуковым, до получения инструкций из Петербурга. 28 мая, наконец, моему отцу вручили рескрипт Императрицы по этому поводу.
“Предписав, — говорилось в нем — в данном вам наставлении, по пункту употребления арматеров, держаться правил нейтральных, от нас изданных, и торжественными договорами, с разными державами утвержденных, находим за нужное, чтобы вы при посылке для крейсирования и поисков начальникам отрядов подтверждали о наблюдении во всей точности тех правил. Сообразно сему, соизволяем, чтобы вы задержанное судно прусское отпустили со всем его грузом, куда оно ни пожелает отправиться, хотя бы и в неприятельский порт, тем более, что на нем нет никакой воинской контрабанды, заплатя за простой безобидно, по усмотрению вашему; но при том хозяину или шкиперу оного приказали изъяснить, что взятию и приводу его к флоту нашему он сам причиной, не имев на судне своем флага нейтрального и употребив фальшивый огонь. Командиру Ревельского порта прикажите, если бы и впредь, за дальним вашим отсутствием, случилось, что крейсеры или арматеры наши привели какое-либо судно в тот порт, поступать с нейтральными по точности правил, о свободе их торговли и мореплавания изданных”[194].
В один из последних дней прибыл ко флоту назначенный от Иностранной коллегии для разбора шифрованных писем Е. Картвелин.
Адмирал тотчас поручил ему заняться письмом вице-адмирала Козлянинова, но открытие его было настолько неожиданно, что мой отец написал о том графу Безбородко. В чем оно заключалось, мы узнаем из этого письма:
“Я имел честь препроводить к вашему сиятельству в оригинале письмо, писанное ко мне в шифрах от г. вице-адмирала Козлянинова, коего не мог разобрать по причине неприбытия ко мне назначенных от Иностранной коллегии для шифрования чинов; ныне же приехавший сюда г. Картвелин нашел, что доставленные ко мне шифры французский и русский суть оба составленные из четверных цифирей, а письмо написано из смешанных двойных, тройных и четверных, из чего и заключил, что оное письмо шифровано было по какому-нибудь особливому ключу. А как случиться может получать мне таковые письма и впредь, то я покорно ваше сиятельство прошу привести меня в такое состояние, чтобы не нашелся я более в затруднении их разбирать”.
Вдобавок ко всем затруднениям присоединилось еще это. Целый май месяц прошел без получения каких-либо сведений от вице-адмирала Козлянинова, за исключением приведенного выше рапорта, и адмирал Чичагов находился в неведении о состоянии неприятельского флота, зимовавшего в Карлскроне. Теперь насущнейшим вопросом было — соединиться с копенгагенской эскадрой. Если верить сведениям, добытым капитаном Крауном, шведский флот состоял из 20 кораблей, а, следовательно, требовалось столько же и с нашей стороны, для противодействия ему и для благополучного соединения двух эскадр. Разъяснения были крайне необходимы{VI} и потому адмирал написал, 29 мая, письмо к гр. Безбородко, следующего содержания:
“В данном мне высочайшем рескрипте, между прочим, повелено, чтобы по соединении кронштадтских кораблей с ревельскими, оставя три корабля с несколькими судами для охранения Гангута, следовать далее. Но как ваше сиятельство сделали мне честь, сообщив об уведомлении вице-адмирала Козлянинова и в рассуждении сил неприятеля, то и нужно, кажется, потому взять предосторожность в соразмере и наших сил против него. А потому, буде флот, предводительствуемый мной, должен будет отправиться в море в числе 20 кораблей, то останутся здешние места открытыми для свободного не только шхерами, но и самым морем подвоза всяких для неприятеля надобностей, чему воспрепятствовать нет другого способу, как оставить крейсеров пред Гангутом и Свеаборгом, хотя на первый случай два корабля и два фрегата, придав к тому 2 или 3 из мелких судов, и тогда соразмерность наша на случай особенного действия с неприятелем чувствительно уменьшится. Будучи почти (?) совсем в готовности пуститься в повеленный мне путь и не зная, поспеют ли сюда скоро к усилению нашему те корабли, о которых ваше сиятельство писать изволите, крайне нужно мне получить вскоре решительное повеление, оставлять ли здесь помянутое число крейсеров, или со всеми кораблями, кои ныне в соединении, следовать куда повелено? Да и нет ли чего такого в посланном от меня к вашему сиятельству цифирном вице-адмирала Козлянинова письме, что бы требовало поспешения моего к тамошним местам? Почему покорнейше прошу пожаловать доложить о сем ее Императорскому Величеству и меня снабдить высочайшим указом”.
Того же числа
