Читаем без скачивания Паника - Александр Мазин

И огромное, толщиной со ствол столетнего дерева щупальце поднялось из воды, потянулось к Тарарафе, шагнувшему навстречу. Масаи встал на краю палубного настила, слева от надстройки. Он смотрел на красные глаза и не видел, как щупальце поднялось над ним — выше верхушки мачты — и упало сверху.

Раздался треск дерева — рухнула кормовая надстройка. Лодка прыгнула, как испуганная зебра, но Тарарафе стоял, а щупальце застыло, повисло прямо перед ним. Масаи видел круглые темные присоски, что-то вроде когтя на конце щупальца. Мгновение — и конец этот толщиной с хобот слона обвился вокруг масаи,

Тарарафе не почувствовал боли. Ни в тот момент, когда чудовище схватило его, ни когда, взметнувшись вверх, щупальце перевернуло масаи головой вниз и раздробило затылок Тарарафе, ударив о корму парусника…

Когда щупальце кракена с шумом вырвалось из воды и потянулось к ним, Веерховен успел отскочить назад.

Но этот болван-негр остался на месте. Тварь схватила его и грохнула головой о борт так, что мозги выплеснулись наружу. Чудовище еще раз ударило мертвым телом — на сей раз по обломкам кормового навеса.

«Взбесившаяся тварь утопит лодку!» — пришла паническая мысль.

Только-только он принял решение затаиться: может, кракен сожрет негра и успокоится? Да что такое человек для такой громадины!

«Ну, ладно, дрянь, — прошептал Рихард, — сейчас ты схлопочешь!»

Он швырнул на палубу бесполезный (как он мог забыть о фокусе желтокожего?) парабеллум. И бросился к противоположному борту. Трясущимися руками Рихард откинул крышку ящика. Он дрожал. Но не от страха — от ярости.

Тварь снова грохнула по корме, палуба дернулась под ногами, и Веерховен упал, ударившись коленом.

— Ну, падаль, сейчас! — пообещал он, присоединяя магазины к обоим автоматам. — Ну, ладно, срань!

Уперев в правое плечо приклад «Калашникова», Веерховен прижался спиной к мачте, передвинул рычажок на непрерывный огонь, поймал прицелом багровый глаз кракена и нажал на спуск. Рихард трясся и орал, ствол прыгал из стороны в сторону, но он не отпускал крючка, пока все тридцать пуль не вошли в проклятую башку.

Он продолжал нажимать и после этого, не сразу сообразив, почему смолк грохот и автомат больше не дергается в руках.

С проклятьем Рихард отшвырнул автомат и поднял «Ингрем».

Когда первые пули попали в голову кракена, чудовище содрогнулось. Щупальца его ударили по поверхности моря с такой силой, что поднявшаяся волна отнесла парусник на три десятка футов. Как раз тогда, когда Веерховен поднял «Ингрем». С обезьяньей ловкостью Рихард уцепился за какую-то снасть левой рукой, правой направляя автомат на чудовищного врага.

Но не выстрелил. Потому что кракен поднялся над водой!

Это было умопомрачительное зрелище! Как если бы взлетела подводная лодка. Громадная светящаяся масса, в полной темноте встающая из воды и нависающая над крохотной лодчонкой, как живая гора.

Веерховен не стал стрелять. Нелепо стрелять по горе. «Ингрем» болтался у него на локте, а сам Рихард двумя руками обхватил основание мачты, пригнул голову… Если он умрет, то по крайней мере умрет как солдат!

Взрыв бомбы, удар грома — кракен обрушился вниз. Взметнувшаяся волна ударила в корпус парусника и швырнула его вверх. Пролетев не меньше сорока футов, суденышко рухнуло в кипящую воду под жалобный треск шпангоутов.

Рихард изо всех сил цеплялся за мачту. Потоки воды накатывались со всех сторон сразу. Они захлестывали его целиком, выворачивали суставы. В какой-то момент он думал, что сейчас захлебнется. Что сцепленные пальцы порвутся, не выдержав напряжения. Рихард ослеп от боли, от соленой воды, от бешеной центрифуги, в которую угодил…

Но он удержался. И рыбачья лодка — тоже выстояла. Когда кипящие воды успокоились, Веерховен обнаружил, что стоит по колено в воде, вцепившись зубами в обрывок снасти. Ему понадобилось немалое усилие, чтобы расцепить руки. Глаза жгло, уши были полны воды, а слизистая носа и рта пропиталась горькой солью. Рихард попытался вдохнуть, но в бронхах тоже была вода, и он зашелся в приступе кашля. В довершение всего желудок Веерховена вывернулся наизнанку. Немного полегчало.

Он огляделся. Море успокоилось. По крайней мере — так казалось. Вокруг было темно. Лодка по самые борта была залита водой. Чудо, что она еще держалась на плаву. Рядом с головой болталась какая-то набухшая водой тряпка. «Кусок сорванного паруса», — сообразил Веерховен. А на сгибе его руки все еще висел «Ингрем». Рихард разогнул руку, и автомат, соскользнув, погрузился в воду.

«Кажется, я жив!» — подумал Рихард.

Надо что-то делать… Вычерпать воду… где-то был черпак. Но его, наверное, смыло. Еще ведро. Ведро не должно смыть, оно привязано, насколько помнил Рихард… Загребая ногами, Веерховен побрел по палубе к корме…

Страшный удар обрушился на лодку снизу. Днище ее треснуло от носа до кормы, а единственного оставшегося в ней человека швырнуло за борт, в теплую соленую воду, которая так ласкова, когда погружаешься в нее в жаркий день. Неподалеку от берега.

Веерховена ударило о поверхность, и этот удар его доконал: Рихард потерял сознание. К счастью, потому что не почувствовал, как щупальце кракена раздавило его грудную клетку.

Привлеченные борьбой и запахом крови акулы уже кружили поблизости от кракена, бесновавшегося среди обломков.

Но им не досталось ничего.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Дин Джибс проснулся в полной темноте. И почувствовал себя одновременно опустошенным и полным сил. Опустошенность относилась к его голове, а ощущение здоровья и силы — ко всему остальному телу. Рядом раздавалось чье-то негромкое дыхание. Дин протянул руку и ощутил под пальцами нежную гладкую кожу, сухую и горячую, как у тяжелобольного. Джибс подвинулся ближе, и взбудораживающий мускусный запах ударил в ноздри. Рука его коснулась подбородка лежащей, и ее зубы ласково сомкнулись на пальцах Дина. Тут он вспомнил, где он и кто с ним. Отняв руку. Дин отодвинулся и оказался на каменном полу рядом с подстилкой.

Сильные пальцы сомкнулись вокруг запястья Джибса. Рефлекторно он освободился от захвата… но пальцы разжались на миг раньше.

— Пить хочешь? — раздался певучий волнующий голос Древней.

Джибс хотел пить, очень хотел. Но вместо этого спросил:

— Где мои шорты?

Древняя засмеялась и вложила ему в руку то, что он просил.

Джибс натянул шорты и проверил содержимое карманов. Таблетки, которые дал ему офицер, были на месте. Ремень со штыком исчез, но это было поправимо. Как только он выберется наверх, сходит на базу и возьмет новый. А здесь от ножа проку немного.

— Пей! — В руке его оказался полый бамбуковый ствол с пинтой холодной воды. Вода была пресная, с сильным привкусом йода.

— Поешь!

Ноздри Дина вдохнули аппетитный запах. Так пахла копченая рыба и тушенные с пряностями овощи. И тем не менее не было ни рыбы, ни овощей, а был все тот же пищевой комок — еда Древних.

Но Джибс не стал отказываться. И умял все за каких-нибудь пэру минут, хотя ком весил фунта три.

— Я хочу наверх! — заявил он, вытерев руки пучком сухой травы.

— Идем! — легко согласилась Древняя. Джибс удивился. Он не думал, что выбраться из пещеры окажется так просто.

Пальцы Древней снова сомкнулись вокруг запястья Дина. Но, сделав шаг, Джибс вспомнил:

— Моя обувь!

Не отпуская его, Древняя произнесла несколько слов на своем языке. Тут только Дин узнал, что рядом есть еще кто-то. Теплые руки приподняли его ступню, надели сандалию. Потом — вторую.

И все-таки он не верил, что его так запросто отпускают, пока впереди не забрезжил свет.

— Иди, человек! — напутствовала его Древняя. — Иди и возвращайся.

— Меня зовут — Дин! — сказал Джибс.

Его провожатая промолчала. Дин услышал удаляющееся цоканье.

— Спасибо, радость моя! — пробормотал он и решительно шагнул в свет.

Рохан открыл глаза. И не увидел солнца. Небо над ним было сплошь затянуто серыми неподвижными облаками. И океан, по-прежнему спокойный, из ярко-синего стал темно-серым, свинцовым. Даже сочные листья пальм наверху, у источника как-то поблекли.

Песок остался белым, но в нем уже не вспыхивали крохотными звездочками кристаллики кварца.

Рохан сел. Вдохнул полной грудью густой запах океана, покрутил головой, разминая шею.

АНК, статуэтка, вырезанная из темного янтаря, сидел футах в сорока. Казалось, он так и провел ночь— прямой, неподвижный, одна нога подогнута, вторая — выпрямлена, веки полуопущены, будто смотрит вниз. Кудрявые волосы, желтые, пушистые, как у юной девушки, решительный подбородок Стрелометателя, выпуклый лоб юного Асклепия. И кожа, на которую не садится пыль, которую не пачкает пыльца тропических цветов. Модель для Праксителя.

Однако стоило Рохану задержать взгляд на отрешенно-сосредоточенном лице, как длинные темные ресницы дрогнули.