— Слушай, — перебила его Сандра, — я не хочу ничего слышать о том, за что тебя осудили, и что происходит в вашей экспериментальной третьей роте, тоже знать не хочу. Не надо мне об этом говорить, я всё равно не оценю.
— Ладно, как скажешь, неженка, — пожал плечами Ойген. — Я тебя тоже не буду спрашивать, что ты такое натворила, раз оказалась здесь.
— Вот именно, не надо.
Немного помолчав, Ойген продолжил делиться своими мыслями и переживаниями с Сандрой. Она понимала, в роте никому не интересны его слова, может быть кто-то лишь устало улыбнётся или с усмешкой похлопает Ойгена по плечу. А она женщина, а значит, по природе — отзывчивое существо, которое выслушает, и может быть, даже поймёт. Во всяком случае, Ойген на это надеялся, и Сандра не смела его разочаровывать.
— В лагере было очень трудно, — продолжал он. — А сейчас лишь бесконечный цикл: караул-наряд-дозор-бой-караул-наряд-дозор-бой. Я так устал. Все мы здесь смертельно измотаны, словами не выразить, насколько сильно. Кто-то валится с ног от недосыпа, но уснуть не может, даже с закрытыми глазами видит бои. Это очень опасно. Я уже видел, к чему это приводит.
— К чему?
— Всё кончится тем, что во время боя такой солдат впадёт в ступор и не сможет двинуться с места. Это не от страха, просто в организме отключается какой-то тумблер, и тело перестаёт двигаться, а мозг работать. Солдат будет видеть, как к нему приближается враг, но не подумает шелохнуться. Потому что он уже не может думать. Это как сон и явь вперемешку. Сидишь в окопе, идёт артобстрел, а тебе кажется, что всё это во сне. Безучастно смотришь такое кино и не страшно… И мне после штрафного лагеря тоже уже ничего в этой жизни не страшно. Может быть, я, наконец, пойму, что смертен только тогда, когда меня ранят. А ведь я уже три месяца здесь. Кругом только смерть и кровь, но всё это не про меня.
Как его слова были близки и понятны самой Сандре. Как странно, что кто-то ещё задумывался о том же, о чём тревожилась и она. Ещё недавно Сандра и представить не могла, что будет водить дружбу с гомосексуалистом и находить в этом утешение. С другой стороны, они ведь фронтовые товарищи, которые всегда найдут друг для друга папиросу, а если нужно, выручат из беды. Или хотя бы попробуют.
35
Близилась весна, а победоносное шествие немецких солдат по степям диких варваров затягивалось. В империи агентства зимней помощи всё ещё принимали у населения рукавицы, свитера, шерстяные носки и плотные одеяла, чтобы отправить их на Восточный фронт. Но лишь к концу зимы, когда началась оттепель, в испытательный батальон прислали добротную зимнюю обувь, шинели и лыжи. Те, кому они когда-то были нужны, уже отморозили носы, потеряли пальцы на руках и ногах. Многие заснули под убаюкивающий вой метели и больше не проснулись.
Когда их товарищи погибали, солдаты просто говорили: «Такова судьба». На войне смертью никого не удивишь. А зачем убивают они? Потому что таков приказ, потому что там, на востоке властвуют иудо-большевики, потому что иначе не искупить своей вины и не вырваться из этой ежедневной бойни, где все они лишь пушечной мясо.
С началом нового наступления и первых боевых успехов, Сандра вместе с адъютантом каждый день заполняла личные дела испытуемых солдат, старательно прикрепляя раппорты от командиров рот. Что не день, так десяток подвигов. Жаль, что большинство героев не доживало до конца боя. Но были и те, кто отличился в сражении и умудрился выжить, и Ойген Штеманн, что не боялся смерти и всегда рвался в бой, был в их числе.
По нескольку раз на дню в штаб приходили солдаты, чтобы справиться, не пришло ли им помилование. Командир терпеливо объяснял, что рапорт в Берлин уже подан, а когда он пройдёт через все инстанции и вернется с резолюцией обратно в батальон, ему неведомо. Кто-то из рядовых ждал уже полгода, кто-то и того больше. А потом все они уходили в бой, и возвращалась лишь половина.
Прошёл месяц и в штаб батальона доставили два десятка помилований. Сандра тщетно искала личные дела счастливчиков. Все двадцать уже были мертвы. Один погиб всего два дня назад. Ойгену в помиловании отказали. Видимо, с 175-ым параграфом не стоило рассчитывать на снисходительность высшего командования. Даже тем, кто доказал свою доблесть и оказался в госпитале, не стоило надеяться на прощение. После ранения они вновь возвращались в батальон, в четвёртую роту «выздоравливающих». Видимо, вину перед империей нельзя было искупить даже кровью.
— Госпожа Гольдхаген, — поинтересовался однажды адъютант, — что же вы не шлёте писем? Это испытуемым дозволено писать не больше двух страниц в месяц. А вы-то что себя ограничиваете?
— Мне некому писать, — призналась она.
От осознания собственных слов, стало невыносимо больно. По вечерам из блиндажей доносилась тоскливая песня, что передавали по радио: «… и если со мной приключится беда, кто будет стоять у фонаря, с тобой, Лили Марлен?» Сандра слушала и вспоминала о своей Лили. Знает ли она, где сейчас её бывшая сестра, вспоминает ли о ней? Да, они расстались задолго до войны совсем чужими людьми. Но как можно забыть о том, что где-то есть родной человек, кто когда-то был твоей второй половинкой от целого и неделимого? Хотя, Сандра ведь сама потребовала от Лили забыть, что у неё есть сестра. Теперь же самым близким человеком для Сандры был только её боевой товарищ Ойген Штеманн.
Не то чтобы на Сандру смотрели косо, просто не понимали, что она нашла в Ойгене, как в прочем, и он в ней. Для Сандры же всё было предельно понятно. Когда она смотрела на него, то вспоминала его историю о штрафном лагере, а после вспоминала лагерь советских военнопленных и того паренька, что умер по её вине. Да, он умер бы и без её сочувствия немногим позже, но всё случилось, как случилось. А Ойген живой, болезненно исхудавший и уже не молодой, но ещё не старый. Ему бы нарастить мяса и немного отдохнуть в тылу, набраться сил. Но в испытательном батальоне это невозможно.
С каждым днём Сандра всё больше убеждалась, что выхода отсюда нет, даже для уставного персонала. До неё дошёл слух, что не так давно полуевреям запретили служить в армии и отправили их всех по домам. В тайне Сандра надеялась, что вскоре эта мера распространится и на четвертьевреев, и она, наконец, сможет вырваться отсюда. Но нет, ущемлять её в правах никто не собирался, даже командир батальона. Его подчеркнутая холодность и женоненавистничество, наводили Сандру на пикантные подозрения, что он хорошо замаскированный и пока что не выявленный кандидат в обвиняемые по 175-ому параграфу.
Когда бои затягивались, а связисты не возвращались в штаб, Сандра хватала катушку кабеля и бежала к передовой. Командир не возражал, и, кажется, спал и видел, как её наконец-то убьют и в штабе больше не будет никакого бабья. А Сандра лишь ухмылялась про себя: «Не дождёшься». Как и Ойген, она окончательно уверовала в собственную неуязвимость.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
