Через каких-нибудь полчаса экипаж князь-кесаря, миновав Преображёнку (там окна светились и ночью), влетел на улицу дворцовой слободы.
Деревянный государев дворец, один из поставленных вкруг Москвы в царствие Алексея Михайловича, в своё время считался третьеразрядным, хуже Измайловского, не говоря уж о великолепном Коломенском. Сюда спровадили из Кремля младшего царя, когда его нарышкинская родня была оттёрта от власти. Однако в первой половине 1690-х, после падения Софьи, дворец пережил пору расцвета. Матери Петра царице Наталье Кирилловне и самому августейшему юноше жизнь в привольных и воздушных Преображенских хоромах свыклась и полюбилась. Двор проводил здесь больше времени, чем в каменном кремлёвском мешке, навевавшем недобрые воспоминания о резне 1682 года. По обе стороны от загородного дворца выросли нарядные боярские и княжеские терема – всякому хотелось быть поближе к восходящему солнцу, дабы согреваться в его благотворных лучах.
Но умерла Наталья Кирилловна, подрос и оперился царь, стал лётывать из гнезда далеко и надолго. Золотой век Преображенского дворца закончился – в силу вошёл его зловещий соседушка, Преображенский приказ, обитать близ которого мало кому желалось. Наследник Алексей Петрович за важную персону не почитался, чести иль богатства от него ждать было нечего, и наскоро срубленные терема знати, ещё не успев обветшать, ныне почти все простаивали пустые.
Мимо сих тёмных, угрюмых строений, вдоль новопоставленной на европский манер чугунной решётки дворцового сада, карета въехала на аллею, ярко освещенную факелами.
По обеим сторонам длинными вереницами стояли экипажи гостей: от преизящных златолепных карет до самых немудрящих коробов старой московской работы. Повсюду бродили или сидели, переговариваясь, гайдуки, ездовые, лакеи, кучера и особые платяные мальчишки, которых теперь называли «пажами» – чтущий своё достоинство человек сбрасывал пажу на руки шубу, а в летнее время отдавал плащ или хоть перчатки, неважно что. Было шумно, людно, многоцветно.
Колымаге его княж-кесарской милости низко закланялись, гомон стих. Лишь многочисленные упряжные лошади продолжали вести меж собой свой мирный пофыркивающий разговор.
Ни на кого не глядя, Ромодановский тяжело спустил ногу на откинутую ступеньку. Оперся о плечо гвардейца, потом о макушку карлы, сошёл на землю.
Важного гостя приветствовал с крыльца мажордом Шлегер – пританцовывал, выписывал ногами кренделя, мёл перила локонами длинного парика. Сей вюртембержский немец, зычный голосом и видный фигурой, был выписан за немалое жалованье, нарочно для-ради четвертковых царевичевых ассамблей, дела для Москвы нового и необычного. Гуливали да пивали по ночам и раньше, но чтоб с жёнами, с иностранцами, с танцованием? Государю, впрочем, виднее.
Поджав губы, Фёдор Юрьевич поднялся в просторные и нарядные сени, по-новому «ахтишамбр» – чтоб гости, входя, ахали. К деревянному потолку для сей цели была подвешена хрустальная люстра, бревенчатые стены закрыты зеркалами, по скамьям накиданы златотканые подушки. Ничего не скажешь, важно.
Поотстав от Шлегера, вышагивавшего впереди, князь-кесарь углом рта тихо сказал Попову:
– Забыл спросить. Запорожец что?
– Явил себя молодцом.
– Ладно, пускай при тебе будет. Надо ещё хватов бородатых найти. Среди монахов, что ли, поищи.
– Монах, он умом не ах, – бойко возразил гвардии прапорщик.
Ромодановский на него покосился. Ишь ты, успокоился, снова осмелел.
– Больно речисто ты, кавалер ди-Гарда, по-русски выучился. Ты точно ль иноземец? – пошутил Фёдор Юрьевич. Из всех иностранцев, кого он знал, лишь Брюс-шотландец говорил так же чисто, но тот в Москве возрос. Недаром, видно, считается, что итальянская нация всех иных слухастей – и к музыкальным занятиям способна, и к языков изучению. Завидно.
И двинулся князь дальше, шелестя широкими фалдами – пышный, грозный, будто флагманский корабль под сопутным ветром.
* * *
Алёшу от князь-кесаревой шутки кинуло в озноб. Неужто прознал? В Преображёнке с теми, кто своё прошлое сокрыл, поступают без пощады.
Но, несмотря на содрогание, шёл за Ромодановским четко, гордо, помнил о чести полкового мундира, пускай и с чужого плеча.
Начальник княжьей охраны, провожая отъезжающих до кареты, шёпотом умолял Попова помилосердствовать: если посадят к столу, манжетой в соус не макать, для того вилка есть, и пальцев жирных о кафтан не вытирать – на то ныне подают салфеты. «Не учи учёного», – огрызнулся на советчика Попов и с той минуты внутренне отмяк: раз про соусы речь, значит, везут на пир, а не в какое-то страшное место.
Только зря он, выходит, успокоился. Распознал откуда-то дотошливый князь-кесарь, что никакой он не цесарец, а беглый русак. Эх, надо было язык коверкать! Но откуда прознал, откуда? Ведь кроме Митьши не ведает никто, а Митьша не болтлив…
Очень Алексей взволновался, даже не слышал, что Ромодановский сказал мажордому, прихватив за ворот у самой двери в залу.
Немец поклонился и, ступив на порог, громко стукнул булавой по полу.
– Его височестф кназ-кесар Теодор Юревитш Ромоданоффски! Со своим адюшан ляйб-гвардии прапоршик Попофф!
Вот что князь ему, оказывается, шепнул – про адюшана. Это по-старому денщик, порученец при высокой особе.
И страха как не бывало. Алёшка расправил плечи, руку положил на эфес шпаги. Адюшан самого князь-кесаря – ого!
Первая мысль при сём была вот какая: коли так, то и посвататься не бесчинно будет. Господина адюшана даже гехаймрат со двора взашей не выпихнет.
Перед тем как войти, Фёдор Юрьевич помедлил – для сановности. Чтоб гости прониклись и успели согнуться в поклоне.
– Нос не дери, – обронил он, не повернув головы. – Адюшан ты только для нынче. Как войдем, поотстань. Послушаешь, что мне в спину иностранцы говорить будут. Всё запомнишь, кто и что. После запиши – представишь.
Такая у Алёши сегодня была судьба: то возноситься к небесам, то свергаться обратно в прах. Вот зачем Ромодановский его с собой взял – из-за языков знания. Любопытно сатане старому, что у него за спиной чужеземцы болтают. Что ж, служба есть служба.
Великий человек брюхом вперёд, подбородком кверху шествовал по вмиг расчистившемуся проходу, ни на кого отнюдь не глядя, – того требовало высокое титло государева наместника. По сторонам были сплошь склонённые парики. Наши, российские, узнавались по нижине наклона – чуть не в самый пол. Иноземцы склонялись кто в плечи, кто в грудь, однако не сугубее пояса. Малочисленные дамы (почти все нерусские) присели в книксене, растопырив юбы.
