– Как это… – тихонько проговорил Кирьянов, поймав взгляд Стрекалова.
– А так и обстоит, – сказал тот, пожимая плечами. – Структура, моншер, пора привыкать… На то она и Структура. Всерьез это все, всерьез, никаких таких маскарадов, кто бы стал… Порядки тут, сам знаешь, либеральные. Разрешается носить все регалии, заслуженные в прошлой жизни, поскольку пред ликом Структуры все эти прошлые жизни, собственно, ничего и не значат вообще… Все равно ничего этого нет.
– Чего?
– А ничего, – сказал Стрекалов, склонившись к нему совсем близко. – Ни прошлой жизни, ни истории. Ты разве еще не понял, курсант? Ну о какой такой истории можно всерьез говорить? Если вся так называемая история земного человечества на самом деле – история взаимоотношений со Структурой. История казусов и инцидентов, то трагических, то комических, возникавших, когда по той или иной причине случались прорывы, утечки информации, непредусмотренные контакты и непредвиденные коллизии. История отчаянных попыток срочно все исправить, насколько возможно… – Он ловко наполнил бокалы и осушил свой, не дожидаясь Кирьянова. – Вам, пожарным, чуточку полегче, а мы, в четвертом управлении, хрононавты хреновы, времяпроходцы долбаные, насмотрелись… Ты понимаешь, Структура не всемогуща, а Вселенная адски сложна. Вот и случается иногда такое… Вроде той истории в четырнадцатом веке, когда неожиданно для всех, из-за какого-то паршивого гравитационного циклона, сопрягшегося, надо же такому случиться, со вспышкой квазара где-то возле Толимака, лопнули континуумы, грянул фрактальный прокол… Короче говоря, открылось сразу несколько проходов в сопряженку, и все эти вилланы с бондами, крепостные с городской мастеровщиной, бродяги лесные и младшие сыновья рыцарские радостно кинулись скопом на неведомые земли. Справедливо рассудили, черти: хотя проходы и являют собой нечто предельно удивительное и заставляющее о кознях нечистой силы вспомнить, но хуже, очень может оказаться, и не будет, так и так на баронских полях горбатиться или в наемники запродаваться чужому герцогу… – Он махнул рукой, едва не сшибив бутылку. – И как поперли, как поперли… И поздно что-то менять. И весь поток времени вот-вот превратится из гладкой состоявшейся реки в нечто невообразимое. Ну, мы же не зря хлеб трескаем с черной икоркой. Мы – четвертое управление, галактическая академия хроноса… Лучшие умы сотни планет плюс лучший спецназ, с половины Галактики собранный как из текущих времен, так и из прошлых веков надерганный, как редиска с грядки. Справились. Мы да не справимся, как же. Залатали, заштопали, пресекли и заперли. Правда, пришлось выдумывать эту знаменитую чуму четырнадцатого века, черную смерть – нужно же было создать для будущих поколений убедительное объяснение того факта, что вся Европа чуть ли не наполовину обезлюдела. Ничего, сошло, схавали… Мы ж там бомбы рванули с ослабленными вирусами, чтобы народец помаялся недельку легкой хворью, мы там кукол, то бишь биоманекенов, сотнями набросали, самым натуральным образом смердящих и гниющих… Летописей им в архивы понапихали с достоверными картинами Великой Чумы, респектабельными людьми написанными..
– Шутишь? – без выражения спросил Кирьянов.
– А ни хрена, – сказал Стрекалов без улыбки, с трезвыми холодными глазами на пьяном плывущем лице. – Мы ж четвертое управление, понимать надо. Какие там шутки… Это Структура, парень, пора понять. Надо бы тебе за книжками посидеть, не все ж водочку сосать. Тогда и узнаешь, почему Бонапартий попер на Россию. Да исключительно оттого, что ворота из-за каких-то там флюктуаций стали перемещаться по Европе, дрейфовать с запада на восток, поплыли, как лист по ручейку. А Бонапартию ж адски хотелось прорваться со своими орлами в сопряженку, погулять по иным мирам. С фантазией был мужик, что ни говори, кровь горячая, корсиканская, никак не мог взять в толк, что ему туда нельзя – во что превратится Вселенная и ход истории, если каждый, кому взбредет в голову, будет шляться по сопряженным мирам… А нам – изволь останавливай. И мало того, смотри еще в оба, чтобы кутузовские мальчики не поняли, в чем секрет: дрейфующие ворота – штука приметная, того и гляди, кто наткнется и не убежит с визгом, а осваивать попытается. Благо кое-какая наука уже имеет место быть. Как тогда, в декабре. До сих пор ни одна живая душа не в состоянии понять, как получилось, что Паша Пестель пронюхал о тропинках. И вознамерился строить новое общество в иных мирах. Ну, тут было попроще. Государь Николай Павлович так до конца жизни и не разобрался, чем параллельные миры отличаются от иных планет, хотя и добросовестно пытался, зато у него в крови и плоти сидели здоровые консервативные инстинкты, так что его особо и подзуживать не пришлось: самостоятельно почти додумался шарахнуть картечью по этим звездопроходцам, что у Медного всадника митинговали… А взять хотя бы Кортеса и взятие Мехико? А Первую мировую? А чертова гения Дизеля, которого ловили по всей Европе в такой спешке, что не успели даже при изъятии манекен подсунуть? Эх, Степаныч… Право слово, переходи к нам, только у нас все неподдельное – настоящая история, доподлинная подоплека, а не тот ворох дезы и брехни, который тебе что в школе, что в институте в голову вбивали со всем усердием… Пора проникаться сложностью и величием Структуры, кадет, точно тебе говорю. Ты ведь, душа моя, пока что топчешься на нижней ступенечке. А Структура, скажу тебе по секрету, что Невский проспект у великого классика – здесь все не то, чем кажется: иллюзия, театр, учебка, мираж… Вот его хотя бы взять. – Он панибратски хлопнул по плечу примостившегося рядом Каца. – Абрам Соломонович!
– Аюшки?
– Ну вы же никакой не Кац, правда? – произнес Стрекалов с пьяной настойчивостью. – Вы – образ, фикция, маска. Не могут же так звать живого человека – не просто Кац, а еще и Абрам Соломонович. Перебор, двадцать два, туз к одиннадцати.
– Ну отчего же? – кротко возразил Кац. – Скажу вам по секрету, среди евреев можно встретить на только Абрама Соломоновича, но и даже Соломона Абрамовича. Или Шлему Исааковича. Или там, скажем, Моше Давидовича Рабиновича. Вот кого вы никогда не встретите, так это Абрама Абрамовича или Соломона Соломоновича. У евреев, знаете ли, категорически не принято называть ребенка по отцу.
– Вот я и говорю – маска, – сказал Стрекалов. – Поверхностная информация, почерпнутая из легкодоступных источников, а то и вообще из беллетристики – Шолом Алейхем там, Мойхер-Сфорцим… Вершки. А на самом деле вы, друже, никакой не Кац вовсе, а доподлинный Шалва Луарсабович Кацуридзе из солнечного Рустави. Антропологический тип соответствует. А то и того похлеще: даже не Кацуридзе вы, а совсем даже Мыкола Панасович Кацуба, классический хохол из казачьих областей, отсюда и чернявость в волосе, и горбоносость в носе, и все прочее…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
