class="p1">— Там статья про ваш семейный дом в Бикон Хилле.
— Бывший дом.
Она ждала, чтобы он заговорил дальше.
Джон Кэбот положил журнал, пристально глядя на языки пламени, и засунул руки в карманы.
— Я думал — позволите ли вы мне рассказать историю, которая случилась после публикации этой статьи.
— Конечно, — Керри видела, что уголки его глаз были напряжены от скрываемой боли.
— Я не делюсь с малознакомыми людьми подробностями своей жизни — с теми, кому мне нет убедительных причин доверять. Я полагаю, с моей стороны не слишком… Простите, если я скажу, что вы вызываете у меня полное доверие.
— Думаю, — сказала она мягко, — что могу вам это извинить.
— Почему-то мне кажется нечестным не рассказать это вам. — Он помолчал. Потом кивнул в сторону «Архитектуры Америки». — Это случилось вскоре после выхода этой статьи. Мои родители и сестра Аделаида утонули в конце лета в Нантукете во время крушения яхты. А я как раз только вернулся в Гарвард на последний год обучения.
— Это… — со сжавшимся горлом она пыталась подыскать слова. — Это, должно быть, было совершенно ужасно.
Его взгляд не отрывался от огня.
— Думаю, что я находился в каком-то помрачении, и со стороны казалось, что я хорошо справился с этим горем. Но, вынужден сказать, на самом деле это было не так. Когда юристы разобрались с наследством, стало ясно, что отец был в долгах. Я в одночасье стал единственным наследником — и единственным должником. Дом был продан спустя лишь несколько месяцев, — он кивнул в сторону раскрытого Керри журнала, — после выхода этой статьи.
Керри тоже перевела взгляд на огонь. Даже здесь, возле камина, ей внезапно стало холодно.
— Мне очень, очень жаль.
— Я огородил свою жизнь стеной. Даже не столько, чтобы отогнать других, сколько чтобы мне самому было на что опираться. Но вы, без сомнения, и так уже догадались об этом.
Седрик, который умел отыскать Кэбота, где бы он ни находился, встал и подлез прямо под левую руку Керри. Перебирая пальцами шелковистые уши, Керри не поднимала глаз от углей.
— Иногда я замечаю какие-то мелочи, которых не видят другие. Но порой случается, что я совершенно неправильно складываю вместе эти фрагменты.
Она поймала его взгляд. Горе так явно читалось на его лице, что она не в силах была отвести глаза.
— Потерять сразу всю свою семью…
Он отступил на шаг и потянулся за кочергой, чтобы помешать угли.
— Вы показались мне человеком, полным сочувствия. Подозреваю, вам тоже пришлось пережить свою долю потерь. Думаю, всем, кто умеет сочувствовать, пришлось…
Он обернулся. Они посмотрели друг на друга в мерцающем свете углей.
— Утраты меняют нас. Я стал гораздо менее жизнерадостным человеком. С которым, боюсь, не так приятно общаться. — Уголок его рта попытался приподняться в улыбке. — Но, надеюсь, утратив состояние, я стал добрее и научился лучше сочувствовать другим.
Она подождала, прежде чем ответить.
— Можно я спрошу: вот этот знак, который вы делаете… — она прижала к груди два пальца левой руки.
— Это мама. Будто невысказанное «люблю тебя» в ситуации, когда нельзя разговаривать. Или когда слов недостаточно. Когда мы были маленькими, она укладывала нас спать. Отправляла в школу. И все с этим знаком. — Он посмотрел ей в глаза. — Мы показывали его друг другу, когда кто-нибудь уезжал. И тогда, в Нантукете, тоже. Когда она садилась на паром из Кейп-Кода.
Перед глазами Керри встала картина: улыбающаяся мать на палубе парома, два пальца правой руки прижаты к сердцу, и она машет на прощание сыну, возвращающемуся в колледж. А через несколько дней вместе с мужем и дочерью пропадает где-то в море.
Когда он снова заговорил, его голос звучал совсем тихо.
— А вы? Я думаю, ваша жизнь тоже не была легкой.
Она снова посмотрела на огонь.
— Каждый божий день, исключая последние два года, главный вопрос моей жизни заключался в том, будет ли наша следующая еда поймана, найдена, освежевана или выкопана из земли. Я не знала, как человек может прожить зиму, не промерзая до костей, не лежать в темноте без сна, слушая, как ветер дует сквозь стены, забираясь под одеяла и солому.
Она подняла на него взгляд.
— Я провела два года в Барнарде, на стипендии — это сумела организовать наша бывшая учительница, которая как-то преподавала тут. И я вернулась только этой осенью, когда мой отец тяжело заболел, а тетя, которая смотрела за братом и сестрой, начала работать здесь, в Билтморе. — По крайней мере, сухо подумала она, теперь я могу выговорить это, не подавившись.
Она покачала головой.
— Если честно, до того как я вернулась, я не понимала, как же мы отчаянно бедны. Хотелось бы мне, как и вам, сказать, что я от этого стала лучше…
— Но, безусловно, ваше образование… — мягко проговорил Кэбот, кивая на книги, которые она продолжала прижимать к груди.
— Да, это большой подарок. Но и проклятие тоже. Я узнала зависть, с которой раньше была незнакома. Узнала, что существует другой, большой мир. И это меня мучает. Не все время, но зависть сует свою мерзкую голову в мою жизнь.
— Вернуться в вашей ситуации… Не сомневаюсь, что это было очень тяжело. — Он перевел взгляд на высокие окна, за которыми зимняя луна освещала падубы. — И все же… простите, если я романтизирую эти горы, но в них есть что-то, что так и притягивает — и должно звать обратно. Даже если ты не хочешь возвращаться.
— Это правда, — тихо сказала она. — Именно так.
Его глаза пристально посмотрели на девушку.
— Если я позволю себе быть невероятно назойливым…
В напряженной тишине Кэбот ждал ответа. Керри робко обернулась.
— Я думал, могу ли я спросить вас о вашей… дружбе… с Мэдисоном Грантом.
Керри не была бы потрясена больше, даже если бы он спросил у нее рецепт мыла из золы.
— Моей дружбе с Мэдисоном Грантом?
— Он… интересовался вами.
Керри представилось лицо Гранта, когда он предлагал ей помощь на станции, в «Бэттери Парке», когда подходил к ней на веранде, проводил ладонью по ее руке. Но Керри думала, этого не замечал никто, кроме нее. И миссис Смит.
Кэбот взглянул на нее и отвернулся.
— Меня это беспокоило.
Керри вспомнила то, что считала его грубостью — резкость на станции, упреки Гранту за кокетство с деревенской пастушкой, то, что он запомнил ее имя.
— То, что он считал вас невинной юной девушкой, которую можно…
— Соблазнить?
— Ну да. Простите.
— Как вы могли заметить, мы, женщины гор, отчаянно упрямы, — она вгляделась в лицо Кэбота. — Но мистер Грант сказал мне еще одну вещь. Что Арон Беркович и тот, кто напал
