Его правой рукой в БО был Борис Савинков, одна из самых загадочных фигур русской революции. «В суховатом, неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично русского склада, сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка»[655]. Чернов вспоминал его как личность исключительно противоречивую: «Занимательный собеседник, увлекательный рассказчик, с неплохим художественным вкусом, Савинков обладал большим запасом фантазии; в его поведении однако Wahrheit (Правда) переплеталась, хотя и не грубо, с Dichtung (Сочинение)[656]; то был крайний субъективизм в восприятии людей и фактов; чем дальше, тем больше он окрашивался какой-то «мефистофельщиной», искренним или напускным презрением к людям»[657]. Занятие убийствами не мешало этому сыну варшавского судьи и бывшему студенту Петербургского университета находить время для литературного творчества. Его книга «Конь Бледный» многими была воспринята как претензия на сверхчеловечество и проповедь аморализма. В то же время эстетство и претензии на аристократизм бросили Савинкова в сторону «христиан Третьего завета» — Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, — размышлявших как раз о создании «религиозного народничества», чтобы сделать именно религию душой революции. Для почитательницы его талантов Гиппиус «Борис Савинков — сильный, сжатый, властный индивидуалист. Яичник»[658]. Степун же при встрече убедился, что тот «был скорее фашистом типа Пилсудского, чем русским социалистом-народником»[659].
В 1904–1907 годах боевая организация совершила более двухсот крупных терактов. Наибольшими своими достижениями эсеры считали убийства Плеве Евгением Созоновым и брата царя, великого князя Сергея Александровича — Каляевым. Чернов в мемуарах в нескольких местах пишет об этом в самых восторженных тонах: «Метко нацеленный и безошибочно нанесенный удар сразу выдвинул Партию социалистов-революционеров в авангардное положение по отношению ко всем остальным элементам освободительного движения. Тяготение к ней обнаружилось среди социалистов польских (ППС) и армянских (Дашнакцутюн); переговоры с ней завела новообразовавшаяся партия грузинских социалистов-федералистов, в которую входили и грузинские эсеры; в Латвии наряду с традиционной социал-демократической партией обособился сочувствующий эсерам Латвийский социал-демократический союз; от российских социал-демократов отошла и сблизилась с ПСР Белорусская социалистическая громада»[660]. Множились ряды террористов. А ведь будут убиты еще два десятка губернаторов, несколько тысяч рядовых чиновников и полицейских, просто невиновных людей. «Бабушка» Брешковская электризует восторгающуюся видом крови молодежь: «Иди и дерзай, не жди никакой указки, пожертвуй собой и уничтожь врага!» И каждую свою статью неизменно заканчивает одним и тем же двойным призывом: «В народ! К оружию»[661]. Число членов партии росло астрономически — с 2 тысяч в начале революции, до 50–60 тысяч к концу — причем в основном за счет рабочих и крестьян.
После введения конституционного строя руководство эсеров приняло решение использовать представившуюся свободу для реализации своей программы-минимум и организации масс. По авторитетному предложению Азефа боевая организация была законсервирована. Выборы в I Думу партия, как и другие левые силы, бойкотировала. Но затем обнаружила в числе уже избранных депутатов большое число крестьян, охотно откликавшихся на эсеровскую программу. ПСР начала активную работу с депутатским корпусом. И здесь неожиданно столкнулась с конкурентом в лице энэсов — Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП).
Эта партия возникла летом 1906 года по инициативе Алексея Пешехонова, выпускника Тверской духовной семинарии и земского статистика; Николая Анненского, народника со стажем, публициста и экономиста; и Венидикта Мякотина, историка, преподавателя Александровской воен но-юридической академии. Все они прошли обязательные для революционеров круги арестов и ссылок. Их идея заключалась в том, чтобы возродить традиционное народничество, извращенное новомодными теориями, которые делят единый трудовой народ на классы, требуют немедленных перемен по западным образцам и призывают к насилию, от которого гибнут люди. В связи с этим энесы расходились со всеми остальными социалистическими партиями, отрицая диктатуру пролетариата или какого-либо другого класса, призывая не спешить даже с установлением республики. Партия выступала за поэтапное обращение всей земли в общенародную собственность, а землю сельскохозяйственного назначения предлагали предоставлять только в пользование и только тем, кто ее обрабатывает. Под этими лозунгами охотно подписывалась сельская интеллигенция, да и многие крестьяне.
Таким образом, эсеры и энесы столкнулись в борьбе за выработку крестьянской повестки дня, и депутаты отмечали преобладание идей ТНСП в аграрном проекте 104-х, с которой выступила объединявшая селян трудовая группа I Думы. Эсеры очень болезненно отреагировали на роспуск Думы, призвав к народному восстанию и попытавшись заразить революционным духом войска. Из этого ничего не вышло. Все левые партии, вопреки своим первоначальным решениям, приняли участие в выборах во II Думу. Эсеры получили 37 депутатских мест, энесы — 16 (плюс еще трое к ним примкнули), что даже в общей сложности было меньше, чем у социал-демократов. Но после роспуска и следующей Думы эсеры и энесы вернулись к тактике бойкота выборов, за что и поплатились резким и долгосрочным проседанием в уровне поддержки.
ПСР попыталась вернуться к террористической деятельности, но без особого успеха. В партии начало формироваться умеренное течение во главе с Николаем Авксентьевым, дворянином, автором диссертации о философии сверхчеловека по Канту и Ницше, написанной в Галльском университете в Германии. На 1-й общепартийной конференции в Лондоне в 1908 году он призвал отказаться от «частных боевых выступлений» и сосредоточиться на двух основных направлениях: пропагандистской работе и «центральном терроре»[662], то есть против царя и членов правительства.
Огромный урон престижу партии нанесло разоблачение Азефа, которому пришлось срочно скрываться за границу. Попытка Савинкова своими силами возродить БО закончилась неудачей. Эсеровские организации громились систематически. Новый ЦК, избранный из людей, не связанных с Азефом, где не было уже ни Чернова, ни Авксентьева, вскоре чуть ли не в полном составе был арестован, как и «бабушка русской революции». Эсеры перед войной перестали быть важным фактором российской политики.
Сама война разделила эсеров. Авксентьев и его сторонники оказались в лагере оборонцев. Савинков стал военным корреспондентом, вошел во французские офицерские круги и писал благонамеренные очерки в поддержку политики Антанты. Чернов и Натансон, напротив, были в числе «интернационалистов». Чернов развивал ту точку зрения, что «война будет величайшей катастрофой для социализма, для демократии и вообще для всей европейской цивилизации… что мы должны плыть против течения и звать охваченных массовым военным психозом «опамятоваться»[663]. И Чернов, и Натансон вместе с Лениным принимали участие в конференциях интернационалистов в Циммервальде и в Кинтале.
Если в начале войны позиции оборонцев были заметно сильнее, то постепенно баланс сил стал меняться. В июле 1915 года в Петрограде состоялось совещание эсеров, энесов и Трудовой группы в Государственной Думе, которое пришло к выводу о наступлении момента для борьбы за решительное изменение государственного строя. Совещание было созвано по инициативе Трудовой группы, и трудовикам же было поручено выполнять принятое решение. Лидером трудовиков был Александр Керенский. В партии эсеров он занял место… над партией, являясь ее самым ярким представителем в Думе и не являясь формально членом ее ареопага.
