Вновь к тем же вопросам А.Н. Корф обратился во всеподданнейшем отчете от 1 июня 1886 года, уверяя императора, что ему «выпала трудная задача оживить» недавно присоединенный, а потому «почти пустынный и дикий» Приамурский край, с приобретением которого «России открылся свободный выход в океан», отсутствующий на ее европейских границах. «Край этот по своему географическому положению и обилию первоклассных гаваней и бухт представляет самые благоприятные условия для развития наших морских военных сил. Это преимущество, в свою очередь, не только даст нам возможность проявить наше политическое влияние и силу на соседние нам азиатские государства — Китай, Японию и Корею, но может также способствовать возвышению нашего политического значения в Европе. Базируясь на Владивостоке, наш флот и крейсера, в случае столкновения с морскими европейскими державами, всегда будут в со стоянии угрожать и даже действительно наносить удары торговым и политическим интересам европейских держав, все более и более сосредоточивающихся на побережье Великого океана»[674].
Касаясь отношений с Кореей, генерал-губернатор выразил надежду, что, вопреки сильному влиянию Китая, Россия может сыграть роль покровительницы и защитницы Сеула от посягательств Пекина и Токио, «чтобы иметь на случай столкновения с Китаем одним врагом меньше и одним выдвинутым вперед постом больше». «Соседство наше с Кореею имеет для нас и то значение, что открывает новый, хотя, впрочем, не очень обширный рынок для наших произведений, по крайней мере в северных провинциях ее, куда не успели проникнуть европейцы и где мы можем избежать конкуренции с ними, которая была бы не под силу нам. Нельзя также умолчать … что Корея является единственным поставщиком скота для всего Южно-Уссурийского края и г. Владивостока», — писал он[675].
А.Н. Корф подчеркивал, что «имея в своих руках сообщение Маньчжурии с морем, мы сохраняем средство некоторого давления на Китай», правительство которого со времени Кульджинского кризиса приложило немалые усилия к заселению пограничных районов и развитию там «оборонительных и наступательных средств», явно намереваясь «занять часть берега Посьетского залива», не останавливаясь перед тем, чтобы «употребить силу для достижения намеченной цели». Упомянув многочисленные и непрерывно умножавшиеся пограничные недоразумения, начало которым положило предъявленное России в 1882 году требование передать часть территории с деревней Савеловка, генерал-губернатор выразил мнение о пагубности и недопустимости войны с Китаем, особенно в случае одновременного разрыва с европейской морской державой, при «слабых оборонительных сухопутных и морских средствах, какими мы располагаем здесь в настоящее время»[676].
Таким образом, отчет, как и мартовская записка, обосновывал необходимость наращивания вооруженных сил в Приамурском крае, главным образом в предвидении столкновения с Поднебесной, казавшегося почти неизбежным. Все остальные аргументы служили для подкрепления этой мысли. Причем А.Н. Корф, армейский генерал и администратор, на первый план выдвигал отношения с Китаем и потребность освоения собственной территории, включая ее заселение, охрану побережья и строительство Забайкальской железной дороги, как участка Сибирской.
И.А. Шестаков, несомненно, ознакомился с упомянутыми материалами, говорил с самим генерал-губернатором и учел его точку зрения в своей записке, но опасаясь, как бы ассигнование дополнительных средств А.Н. Корфу не сказалось на финансировании нужд Морского ведомства, а чрезмерный рост сухопутных сил не обременил моряков транспортной службой, он в своей записке выступил против стремления разместить переселенцев на всей территории края, полностью занять Сахалин и содержать военные посты «в маловажных пунктах». Адмирал счел излишним уделять внимание Николаевску-на-Амуре и Посьету и раскритиковал практику охраны побережья и промыслов военными судами. Взамен он предложил периодические рейды крейсеров, с «разорением притонов иностранцев на берегу и самым поверхностным полицейским надзором». И.А. Шестаков советовал превратить Владивосток в важнейший и практически единственный коммерческий порт дальневосточных владений России, соединив город железной дорогой с Амуром у Хабаровки и заселив в первую очередь прилегающие к нему местности. Утверждая, что «на крайних восточных пределах наших следует считать сохранение Владивостока главнейшей целью», управляющий считал необходимым перестроить его оборону, сделав ключевой позицией остров Русский, бухты которого освобождались ото льда раньше Золотого Рога, что грозило безнаказанной высадкой туда неприятельского десанта.
Полагая важным, отбросив «всякую мысль о дальнейших приобретениях… направить твердо, неизменно и деятельно восточную политику нашу к прочным мирным отношениям с непосредственными соседями», адмирал высказался в пользу повышения статуса Азиатского департамента Министерства иностранныхных дел, с назначением его директора товарищем министра. Он настаивал на замене иностранцев, служивших консулами «в портах Китая и Японии, в голландских и испанских колониях» российскими подданными и на тесной связи дипломатических агентов с Приамурским генерал-губернатором и командующим Тихоокеанской эскадрой. Обратившись к «любимому вопросу наших безответственных политиков — Порту Лазарева», И.А. Шестаков решительно отверг предложение занять его, но вместе с тем назвал желательным учреждение на острове Гончарова угольной станции, способной «служить продовольственным складом для армии, двигающейся вдоль берега».
Управляющий доказывал, что «всякая политика, чтобы быть действительной, должна опираться на военную силу. В данном случае опора может быть выказана, в мирное время, только морскими средствами. Поэтому Морское ведомство должно быть главным пособником Министерства иностранных дел … содержа в восточных водах значительную эскадру». «Необходимо возвести командование там до вице-адмиральского и иметь не менее двенадцати боевых судов, жертвуя отчасти станциею Средиземного моря, которая не может помочь нам ни в каком случае», — писал он[677].
По его расчетам на увеличение эскадры и еще один, восьмой ежегодный рейс пароходов Добровольного флота на Дальний Восток требовалось около 600 тыс. pyб., но адмирал обещал изыскать их в нормальном бюджете, упразднив главное командирство во Владивостоке, сократив до минимума Сибирскую флотилию и ограничив местное адмиралтейство «размерами, нужными для исправлений Тихоокеанской эскадры».
Такой подход, вполне объяснимый желанием в короткое время и ценой малых издержек обзавестись более внушительным инструментом внешней политики, таил в себе зерно будущих затруднений, способных свести на нет эффективность этого инструмента при сколько-нибудь серьезном вооруженном столкновении. Ведь сокращение флотилии, обеспечивавшей львиную долю казенных перевозок между отечественными гаванями Тихого океана, грозило замедлением подготовки к их обороне, сложностями при перевозке и снабжении войск. Недостаточное же число канонерских лодок снижало возможности защиты как российских интересов в Китае, так и собственного побережья. Ограничение производственных мощностей владивостокского адмиралтейства потребностями ремонта дюжины кораблей неизбежно становилось помехой в поддержании должной боеспособности эскадры даже при незначительном увеличении ее численности. Однако в тот момент противоречие между размашистой политической и куцей финансовой частями выдвигаемых планов никого не насторожило.
Через день, 2 ноября, Александр III вернул И.А. Шестакову записку со своими пометками, а на следующий день, во время доклада, как отмечал управляющий, «особенно налегал на верность взгляда моего на счет азиатской политики что не раз занимало его. Записку велено послать Ванновскому, Толстому, Островскому, Гирсу и, по моему предложению, Абаза»[678]. Последнего адмирал «ввел как звено с Бунге», надеясь, что, будучи государственным человеком, А.А. Абаза «решит, важен ли вопрос, и раз это решивши, уже труднее ему будет стоять за экономическую сторону. Между тем, он будет польщен участием в совете»[679].
Заседание Особого совещания по рассмотрению всеподданнейшей записку управляющего Морским министерством, под председательством великого князя Алексея Александровича, с участием министра внутренних дел Д.А. Толстого, председателя Департамента государственной экономии А.А. Абаза, министра государственных имуществ М.Н. Островского, Н.К. Гирса, П.С. Ванновского, И.А. Шестакова и А.Н. Корфа состоялось 30 ноября 1886 года.
Рассматривая вопросы в соответствии с программой, подготовленной ГМШ, участники совещания «единогласно высказались в пользу Владивостока и решения не разбрасываться и не искать никаких других пунктов для устройства порта». Затем они постановили «всех переселенцев, прибывающих в Приморскую область морем … водворять в районе треугольника Ханка — Посьет — Преображенье», снарядить экспедицию «для изыскания месторождений каменного угля, по возможности ближе к Владивостоку», и приступить к их разработке используя труд каторжников. Решено было отказаться от регулярного крейсерства военного корабля в Беринговом море, посылая его туда лишь время от времени, и, кроме того, приобрести для Добровольного флота специальный пароход, который совершал бы по два рейса к берегам Камчатки каждую навигацию. Министры также признали неотложным устройство «надежного пути от Владивостока до Хабаровки».
