Но они здесь. Они продолжают пробиваться вперед. Сзади доносятся слабые окрики, точно легкие удары плетью. Кто-то заставил их идти в затылок друг другу. Сам идет замыкающим и покрикивает. Похоже, здесь меньше трещин. Уже давно никто не проваливался. Замыкающий — кто бы это мог быть? — кричит, чертыхается, взывает к всевышнему, умоляет их не поддаваться. Или им это чудится? И на самом деле звучит короткий, жесткий военный приказ: «Вперед — не то расстрел».
Это длится двенадцать часов.
Внезапно буран стихает.
Скотт:
— Придется срезать паек.
Ему бы сказать: «Увеличим паек». Как пришелся бы кстати сейчас такой стимул. Но чтобы порадовать людей таким распоряжением, необходима одна предпосылка: достаточный запас продуктов. А его нет. Продуктов осталось всего на один раз поесть. Срезать паек — хватит на два раза.
А потому — твердая, короткая, беспощадная команда. Когда они и без того еле ноги волочат. Срезать паек. Не обольщайтесь. Будем держаться. На урезанном пайке, пока не найдем склад.
Он должен быть где-то здесь?
Они помечали его красным флажком на шесте? Все остановились, всматриваются. Ложные крики: «Склад!..» Ложная радость — и тайное подозрение: кричащий знал, что никакого склада еще нет, хотел нарочно помучить их обманной надеждой. Они знают, что это не так. Но все равно думают по-прежнему. Сопротивляемости пришел конец, и верх берут затаенные темные страсти.
Зоркий Бауэрс:
— Склад!
Стало быть, спасены — опять, на какой-то срок. Три часа уходит на то, чтобы добраться до склада. Еще час на установку палатки.
Они раскапывают провиант и керосин. Лежа в спальных мешках, пытаются снять мокрую одежду, чтобы хоть немного подсушить ее остатками собственного тепла, а снаружи снова разыгрывается буран. Начальник экспедиции говорит:
— Не провести ли мне короткий молебен?
Но руки его совсем окоченели. Пальцы не слушаются, он не может сплести их для молитвы. Один мизинец торчит особняком. Не желает прижиматься к другим пальцам. Сидя в сером свете внутри палатки, он рассматривает свои руки. Они изранены бураном и снегом, ветром и морозом. Волдыри, гнойные язвочки. Он не заметил их, когда ел?
Молебна не будет.
Внезапный крик Бауэрса:
— Керосина слишком мало!
Заправляя примус, он встряхнул бидон, но керосин как будто загустел от мороза. Бауэрса что-то насторожило, но голова слишком туго соображала. Он встряхнул еще раз. И понял, в чем дело, однако прогнал эту мысль как немыслимую.
Как же это… до людей сотни миль… кто-то проехал здесь на обратном пути?.. Они поместили бидон тут, на складе, когда шли на юг, количество керосина было тщательно измерено, и вот теперь его слишком мало. Бауэрс уже уверен в этом. Он выбирается из спального мешка.
Находит бидон, снова встряхивает. И бьет себя кулаком по голове.
Эванс глядит на него туманными глазами и злорадно смеется.
Скотт — резко, отрывисто:
— Держать себя в руках!
Проверяет бидон. Откладывает его в сторону, смотрит на Уилсона, хотя понимает, что и тот не может знать ответа.
Говорит:
— Мы констатируем, что количество керосина сократилось. Я отмечу это в своей ежедневной сводке. Может статься, — добавляет он спокойно, — что мы будем вынуждены несколько урезать пайки. Может быть, в дальнейшем стоит есть пеммикан, не оттаивая его?
Ночью Эванс принимается ползать по палатке. Правда, места для этого занятия маловато. Но он карабкается через соседей, отодвигает мешающие колени, садится на чей-то живот и разражается коротким, негромким, мрачным смешком. Скотт и Уилсон вылезли из спальных мешков. Погода вроде бы налаживается. Они тихо разговаривают с Эвансом, чтобы успокоить его. Уилсон предлагает спеть ему что-нибудь.
Эванс кивает.
И собиратель антарктических камней, возвращающийся из похода, человек, не знающий сердитых слов, начинает петь. Когда-то у него был не сильный, но приятный голос. Теперь от его певческих способностей мало что осталось. Он держит больного за руку; остальные тоже проснулись и слушают. Песенка короткая. Он повторяет ее снова и снова.
— Я получу мои деньги?.. — плачет Эванс.
— Конечно, конечно!
Его величество твердо обещал.
— Он сам тебе так сказал?
— Да! Да!
Вскоре Эванс засыпает. Однако он поминутно просыпается, как будто готов от малейшего шума вскочить на ноги. В палатке уже совсем светло. Его глаза горят безумным, буйным огнем.
Он кричит:
— Мы не справились с задачей?.. Я не получу своих денег?..
Они продолжают идти на север.
Лучший способ не терять из виду Эванса — запрягать его в сани, точно лошадь, и гнать вперед. Но ему то и дело требуется отдыхать. Он падает и лежит в снегу. Раза два они пытаются поднять его пинками. Помогает. Скотт должен что-то решить. Он знает, что думают остальные. И сам не может отделаться от преследующей его мысли. Тебе принимать решение… Одно из двух: либо скормить ему таблетку, уложить в спальный мешок, он ничего не будет знать, а ты отдашь четкий приказ: «Идем дальше. Никому не оглядываться…»
Это один выход, но ты знаешь, что в таком случае никогда от него не избавишься. Он всегда будет тебя преследовать, вернешься ли ты домой живым или нет. В час твоей смерти будет стоять перед твоими глазами. И все же не исключено, что твой долг поступить именно так. Другой выход — тащить его с собой дальше; тогда ты не отдашь приказ бросить человека, тем самым приговаривая его к смерти. Зато ты всех обречешь на смерть.
Тебе выбирать.
Ты мечтал возглавить экспедицию к Южному полюсу?
Эванс опять лежит на снегу. Потом вдруг поднимается без помощи спутников. Глядит на них и ухмыляется. Говорит, у него что-то с сапогом.
— С сапогом?
— Ага. Вы идите, не ждите.
Они идут дальше. Небось догонит. Последнее время он каждый день придумывает что-нибудь в этом роде. Дает им уйти вперед. Может быть, лелеет в своем больном мозгу надежду заставить их сбавить темп. Еще больше укоротить дневные переходы. «Я ведь умру?.. Знаю, что умру. Так почему бы всем не умереть? Они ищут способ отделаться от меня? Но я знаю, мое угрюмое, подозрительное сознание, по-своему обострившееся теперь, когда всего один шаг отделяет меня от бездны, говорит мне, что они не посмеют бросить меня. Хотя желали бы.
Они колеблются.
Хе-хе.
Не смеют, но хотели бы. Уступают мне… Дожидаются меня…»
Возможно, он думает так. А впрочем, скорее всего, эти мысли приписывает ему четверка, которая бредет дальше по снегу. Они не глядят друг на друга. Не могут управлять выражением своих глаз.
