Люди задвигались, зазвенели цепи. Языки, давно прошептавшие предсмертные молитвы, вновь зашевелились в пересохших изъязвленных ртах. В темноте послышался голос Стейнна:
– Если ты и вправду можешь нас вызволить, мы с тобой. Люди Треллеборга! Соберите последние силы и помогите норвежцам. Ингве был великим воином – это знают все. Но он привел нас к смерти, а Ворон говорит, что вернет нас к жизни; так поднимайтесь, сукины дети!
Послышались звериные стоны и рычание: люди задвигали полуотмершими членами, отстраняясь и оттаскивая покойников, чтобы я мог подобраться к Браму. У нас с Пендой еще оставались кое-какие силы, и мы делали, что могли. Наконец мы рухнули на наши новые места – на пол, загаженный чужим дерьмом и загустевшей кровью.
– Ты воняешь хуже, чем подмышка тролля, Ворон, – пробормотал Брам, сверкнув в темноте зубами.
– Скоро ты завоняешь точно так же, – буркнул я. – Как то, что ты сюда угодил, может нам помочь? Ты уверен, что просто не проснулся пьяный в объятьях какой-нибудь шлюхи, после того как разбил башку священнику?
– Я? – удивился Брам и, осклабившись, проворчал: – Говорю же тебе, парень, это задумал Сигурд. Его замысел хитер – так хитер, что позавидовал бы сам Локи.
Пенда смотрел на нас, и белки его глаз блестели. С Брама сняли кольчугу и плащ. Оставшись в рубахе, штанах и башмаках, он, казалось, едва ли мог порвать наши путы. Но когда он поднял прикованную к цепи руку и развязал одну из своих толстых косиц, та как будто осталась жесткой. Расплетая ее, Медведь улыбался все шире и шире, пока не извлек кусок металла длиною в палец. Несмотря на отсутствие маленькой деревянной ручки и рамки, удерживающей лезвие под нажимом, я тотчас понял, что это. Это была ножовка с зубьями, крошечными, как у макрели, но злыми, острыми и крепкими.
– Тебе понадобится год, чтобы распилить такую цепь этой штуковиной, – каркнул Пенда.
Брам не понял англичанина, да он и не слушал его. Он пилил. Прошло несколько часов, а Медведь не прекращал терпеливо водить лезвием по тонкому железному браслету у себя на руке. Зубцы были такими маленькими, что почти не издавали шума. К тому же один из датчан заглушал их работу непрерывными стонами (у него воспалилась рана), да и другие узники, задыхавшиеся в этой темнице смерти, постоянно кашляли и бормотали. Видно, появление Брама и слова Стейнна раздули в душах несчастных последние угольки: они поняли, что пока не умерли и, вероятно, еще смогут увидеть солнце. Но, боги, до чего же медленно двигалось дело! Без ручки и зажимной рамки от пилы, укороченной вдвое, было мало толку. Скоро пальцы Брама стали скользкими от крови. Она охлаждала лезвие, не позволяя ему сломаться, и викинг не замедлял своих движений.
Он почти закончил, когда дверь отворилась, и вошли пятеро франков с горящими головнями. Обыкновенно стражники только швыряли нам объедки, собирали пустые бурдюки и, еле сдерживая рвоту, спешили унести ноги. Но на этот раз они углубились в зловонную тьму и принялись тыкать людей копьями, проверяя, кто жив, а кто мертв. Может, они собирались привести новых заключенных и прежде решили вынести трупы, чтобы высвободить место. А может, это была обычная проверка. Так или иначе, двое франков теперь стояли на расстоянии копья от того грязного угла, где, прячась в дрожащей тени, сидели мы. Если б они увидели, что Брам распилил свои кандалы, нам пришел бы конец. Медведь согнулся, стараясь скрыть руки, но стражник, заподозривший неладное, поднес острие копья к его бороде, чтобы поднять подбородок. «Все, – подумал я. – Брам – мертвец».
Вдруг раздался крик, и солдат обернулся. Какой-то датчанин изо всех сил ударил другого стражника по лодыжкам, а когда тот упал, стал колотить его закованными руками по лицу. Франки бросились помогать товарищу, но узники били и царапали их, как звери. Синим плащам приходилось отчаянно обороняться, чтобы приблизиться к соратнику. Наконец один из стражников продрался сквозь толпу заключенных и с криком вонзил копье в плечо зачинщика смуты. Другие франки, подобравшись к нему, принялись пронзать его снова и снова, а солдат, на которого он напал, отполз, подобрав факел и копье. Глаза франка были расширены от потрясения и страха, на лице блестела кровь. Вскоре все было кончено: храбрый датчанин, спасший нас от разоблачения, превратился в изрубленный кусок сырого мяса. Когда стражники уходили, в исчезающем свете мелькнуло кровавое месиво его спины, и я тихо попросил Одина забрать этого воина в Вальхаллу. Им оказался Стейнн.
Брам, как ни в чем не бывало, продолжил свою работу, и вскоре наручник спал с его запястья. Тогда он принялся за мои кандалы. Я хотел, чтобы прежде освободился Пенда, потому что дрался англичанин куда лучше меня, но Брам ничего не пожелал слушать.
– Чтобы я спас сакса раньше викинга?! – прогрохотал он.
Вопрос, кто первый, оказался бессмысленным: не успел Медведь проделать со мною половины работы, как пилка сломалась. Проклятия Брама вывели из забытья датчан, лежавших поблизости.
– Ну и что теперь? – спросил Пенда.
Я пожал плечами, а Брам, обливаясь потом, прислонился к стене. Цепь уже не сковывала его, но один он вряд ли мог многое сделать. Англичанин проворчал:
– Почему этот тупица не принес вторую половину пилы в другой косе? Или хоть в заднице.
– Скажи этому уродливому сукину сыну: если еще раз так на меня посмотрит, я откручу ему голову и подброшу ее до потолка, – рыкнул Брам, обращаясь ко мне.
– А что еще придумал Сигурд? – спросил я, про себя заметив: «Не хватало только, чтобы эти двое подрались».
Брам прикусил нижнюю губу и почесал бороду:
– Он мне не сказал. Но я готов поспорить, парень: он знает, как быть.
Глава 25
Когда франки приходили в последний раз, за стенами темницы было еще светло. Мы подождали несколько часов, и, решив, что уже настала ночь, Брам принялся медленно и осторожно рыть землю под гнилой стеной обломком своей маленькой пилы. Через некоторое время мы почувствовали упоительное, хотя и слабое дуновение свежего воздуха и поняли: подкоп готов. Вскоре сам Брам подтвердил нашу догадку, сказав, что видит зажженные плошки и солдат, расхаживающих по двору. Дыра была достаточно мала, чтобы франки ее не заметили, однако достаточно велика, чтобы мы могли узнавать о происходящем за стенами тюрьмы. Мы стали ждать, одновременно надеясь и боясь увидеть Сигурда. Приди наш ярл вызволять нас, наверняка началось бы сражение, которое викинги не смогли бы выиграть.
После гибели Стейнна датчане опять пали духом. Смрад, заполнявший нашу темницу, был смрадом отчаяния и безнадежности. Только мы, трое, встрепенулись, когда целую вечность спустя на дворе послышались крики.
