— Готовься потихонечку, двадцатого апреля на съемки поедешь, прямо в программу «Время», — сочувственно вздохнула и мягко предупредила. — Придется про тот день рассказать, Сережа. Сможешь?
— Если народ хочет знать — значит я просто обязан, — твердо ответил я.
— Молодец! Настоящий пионер! Только я тебе товарища пришлю, девятнадцатого, сначала с ним порепетируешь, ладно?
А вот и цензура!
— Спасибо большое, Екатерина Алексеевна, репетиция нужна обязательно — это же телевидение, огромная ответственность! — выразил ей полное одобрение.
— Вот и умница! — умилилась она. — Все, пора мне, маме и папе привет передавай.
— Обязательно, Екатерина Алексеевна, — пообещал я. — Спасибо, что позвонили. До свидания.
— До свидания, Сережа.
Как только я положил трубку, телефон опять зазвонил.
— Это уже надоедает, — буркнул я. — Ткачёв!
— Ой, Сережка, главное-то я забыла совсем! — затараторила Фурцева. — Ты только не обижайся — я тебе не наказываю, а берегу!
Мощно!
— Я понимаю, Екатерина Алексеевна, и любой ваш приказ, как образцовый пионер, клянусь выполнить любой ценой!
— Молодец! — похвалила она за преданность. — Но делать ничего не нужно, а совсем наоборот — до подписания Конвенции мы твои международные дела сворачиваем.
В принципе пофигу — я никуда не тороплюсь, и так вот наворотил дел. Полугодом больше — полугодом меньше, ерунда.
— Понял. Тогда буду заниматься своим ВИА, книжками, сценариями и прудом. Нормально?
— Замечательно, Сережа! — одобрила баба Катя.
— Спасибо, что предупредили.
— Теперь точно до свидания, — попрощалась она окончательно.
— До свидания, Екатерина Алексеевна, — и я повесил трубку.
На всякий случай постояв у телефона полминутки, не дождался повторных звонков и пошел в гостиную — рассказывать маме и Тане свежие новости о кознях злобных капиталистов.
* * *
Снова половина шестого утра, снова «тюнингованный» «Москвич», снова имитирующий таксиста дядя Саша. А вот дома были отличия — мама даже просыпаться толком не стала, чтобы меня проводить: «а, поехал? Ну езжай, сыночек, мы будем скучать». Не обиделся, а совсем наоборот — не надо бы ей на таких сроках нервничать, и так досталось. Хорошо, что она и не будет.
— Здрасьте, дядь Саш, а я вас по телеку видел, — заявил я мужику после того, как более стойкий, чем мама, папа Толя помог мне сгрузить в машину вещи (машинку брать не стал — все равно пользоваться не могу), крепко пожал руку и свалил досыпать, а мы поехали по пустым, укутанным предрассветной дымкой улицам.
Вправду видел — в числе сопровождающей деда и «коллегиально совещающихся» коллег свиты.
— И как? — нейтрально спросил он.
— Норм! — похвалил его я. — Ваша, простите, если обидно прозвучит, каменная рожа как будто подает сигнал всем, кто задумал недоброе: «только сунься, падла!».
Дядя Саша не обиделся и заржал:
— Значит не зря показывали!
— А вы теперь менее секретный или более? — полюбопытствовал я.
— Более, — не без удовольствия похвастался он.
— Поздравляю с повышением.
— Спасибо!
Клоунада — это замечательно, но на душе выли голодные волки и скреблись не менее голодные кошки — я на три дня уезжаю, и никто не помешает Вилке за эти дни окучить какую-нибудь шишку со всеми причитающимися. Совсем Сережа влип, уже и лапками, и крылышками, и все, что может делать — жалко визжать «Моё!», роняя розовые слюни.
— Как оно вообще? — усилием воли отодвинув совершенно неуместную ревность (кто она мне? А я ей?), спросил я.
— Жизнь продолжается, — пожал он плечами и совершенно неожиданно спросил в ответ. — А у тебя? Болит? — кивнул на плечо.
— А чего мне сделается, только крепчаю! — вполне честно ответил я. — Не болит, но прямо неудобно — так-то шевелиться можно, но страшно: а ну как железка откуда надо выскочит? Опять резать, поправлять, — вздохнул. — С лёгким хуже — оно мне петь мешает, а петь я, дядь Саша, очень люблю, — взбодрился. — Но регенерацию не остановить!
— Это правильно, — одобрил он оптимизм.
А тем временем призрак Вилочки в моей голове проснулся, почистил зубки, уселся перед трюмо и накладывает «штукатурку», готовясь к «внедрению», и делает это с восторгом — наконец-то настоящая работа, а не сопли озабоченному малолетке вытирать!
— А меня двадцатого числа тоже в телевизор пустят, — тщетно пытаясь отвлечься, похвастался я.
— Поздравляю! — вроде как порадовался он за меня.
— А мы туда же едем? — спросил я, заметив, что дорога та же самая.
— Туда же, — кивнул он. — У Юрия Владимировича новая дача теперь, но тебя туда привезти мы не можем — сам понимаешь.
— Понимаю и одобряю, — кивнул я в ответ. — У меня и так такое чувство, что все вокруг знают, кто я на самом деле.
— Душат? — предположил дядя Саша.
— Ровно наоборот — все со мной исключительно дружелюбны и охотно идут навстречу, помогая воплощать маленькие потешные проектики.
Призрак Вилки вышел из дома, презрительно фыркнул на наш «Запорожец» и направился к метро — генерала придется ловить на Тверской, аккуратно оголенной ножкой и «голосованием»: «Ой, это же вы, генерал Говнов! А мы у Судоплатовых на свадьбе виделись! Подвезете?».
Сгинь, морок!
— Не переживай, — успокоил дядя Саша. — Помимо твоих, знают только члены Политбюро.
— Значит и вправду все, — горько вздохнул я.
— А тебе-то чего? — совершенно резонно спросил он.
— Большая ответственность, — развел я здоровой рукой. — Придется соответствовать втройне.
— Ты все правильно делаешь, Серый! — похвалил он меня. — Так дальше и продолжай!
— На что упор делать? — спросил я.
— Это тебе Юрий Владимирович расскажет, — переложил он ответственность. — У меня другие задачи, и я в «культурной экспансии» не разбираюсь, — ухмыльнулся он.
— Читали отчеты? — заинтересовался я. — А мне можно почитать?
Жутко интересно, что там Вилка про меня думает на самом деле.
— У Юрия Владимировича попросишь, он даст, там ничего такого нет, — обнадежил он меня и заметил. — Нехило ты за девять дней дел наворотил.
— Да какие там дела, так, разминаюсь, — отмахнулся я. — Настоящие дела еще далеко впереди, но говорить ничего не стану — вдруг что-то «зарубят», а я в этом случае буду самонадеянный хвастун.
— Это правильно, —
