В перерыве между вторым горячим блюдом и десертом Козлянинов и Кусаков, раскурив трубки, вышли на верхнюю палубу юта и облокотились на фальшборт. Вечер стоял восхитительный, с высоким, чистым небом, яркими звездами, зеркально-темной водой в бухте. Вода изредка словно бы вздыхала у крутого черного бока парусника, и тогда тихий всплеск доносился до верхней палубы.
— Ты действительно решил жениться? — задал вопрос Кусаков.
Козлянинов кивнул, не выпуская трубки изо рта:
— Я сделал ей предложение.
— Ты просто спятил! — с прямотой старинного приятеля рубанул капитан шхуны.
— Почему это? — Командор на него не обиделся.
— Ведь она хитра, аки змий, и блистает красотой, подобно древнегреческой богине.
— Но что здесь плохого? — рассмеялся капитан бригадирского ранга, очень довольный.
— Вот ты, например, надолго уходишь в плавание, — продолжал Кусаков. — А она? Красивая и умная женщина остается в одиночестве. Ясное дело — заскучает. Где скука, там — измены. Направо и налево.
— Я с тобой совершенно не согласен, — насупился Козлянинов.
— Думаешь, она — не такая?
— Уверен! — сказал, как отрезал, командор.
— Друг мой, — капитан-лейтенант доверительно зацепился пальцем за пуговицу его белого кафтана. — Разве красавиц надо брать в жены нашему брату, моряку? Вовсе нет. Ибо продолжение рода — вопрос серьезный. Им, столичным кокеткам, сие невдомек. А госпоже Аржановой я бы предложил стать любовницей.
— Ты что?! — Козлянинов схватил Кусакова за зеленые отвороты флотского офицерского мундира. — Ты соображаешь, что говоришь?
— Ну, твоей любовницей, естественно, — быстро поправился командир шхуны. — Речь же сейчас о тебе…
Командор разжал кулаки, отступил от собеседника на шаг, вынул изо рта трубку, выдохнул клуб серого дыма и процедил:
— Знаешь, как она ответит?
— Назовет сумму, необходимую для ее содержания, — спокойно сказал Кусаков.
— Эх, Иван! — усмехнулся Козлянинов. — Совсем отстал ты от жизни, четвертый месяц болтаясь в море, хотя раньше, помню…
— Да всегда так было! — перебил его капитан-лейтенант.
— Застрелит она тебя из пистолета, понял? — медленно произнес командор и, наблюдая за растерянностью старинного приятеля, добавил. — И ничего ей за это не будет…
Через три дня на рассвете, пользуясь свежим бризом, флагманский корабль «Хотин» и шхуна «Измаил» покинули гостеприимную Балаклаву и взяли курс на запад. Греческие рыбачьи лодки, тоже подняв все паруса, провожали русских. Они шли на промысел к мысу Парфения (совр. мыс Фиолент. — А. Б.). Там, у двух приметных скал, выступающих из морской пучины и называемых почему-то «Орест» и «Пилад», греки попрощались с нашими моряками.
Обогнув Гераклейский полуостров, с «Хотиным» расстался и «Измаил», который прибыл к границе района своего крейсерства — к Ахтиарской бухте. Выстрелями из сигнальных пушек обменялись оба российских корабля, расходясь в море. Среди безлесых, поросших лишь степными травами гладких кряжей, уступами обрывающихся в волны, на мысе мелькнула горстка белых домиков — селение Ахтиар.
Аржанова разглядывала проплывающие берега в подзорную трубу. Трудно было даже предположить, чем кормятся обитатели этой деревеньки, существующей как бы на стыке двух абсолютно пустынных, диких, безжизненных равнин: водной и земляной. Правда, в древние времена в городах Херсонес и Каламита, расположенных в глубине бухты, кипела бурная жизнь. Но, видимо, какая-то катастрофа заставила горожан покинуть родные места. Города опустели и затем разрушились.
Руины Херсонеса Анастасия посетила два года назад. Они произвели на нее сильное впечатление, подарили интересные встречи и находки. Сейчас она хотела найти среди коричнево-бурых складок суши старинные романтические развалины, однако не смогла. Слишком быстро уходил флагманский корабль от этих мест.
Ближе к вечеру, на траверзе мыса Лукулл они догнали дождевое облако. Дождь сквозь солнце — примета весенняя — вдруг обрушился тысячами капель на желтоватую, идеально вымытую и убранную палубу «Хотина», на белые колонны трех его мачт, на паруса, туго выгнутые. Матросы из вахты лейтенанта Мордвинова не успели даже надеть кожаные куртки, как дождь кончился. Вернее, флагманский корабль миновал его полосу, несомый по черноморским просторам попутным ветром силою в четыре балла.
Капитан бригадирского ранга стоял на верхней палубе юта, опираясь руками на перила, проходящие над шканцами. Отсюда он видел, как на ладони, весь квартердек: от бушприта, форштевня, носовой надстройки, где дымила изогнутая труба камбуза, и фок-мачты — до грот-мачты, ящика нактоуза с компасом и рулевого, державшего руки на колесе штурвала. Здесь повсюду царил образцовый флотский порядок, и сердце мужественного морехода радовалось ему.
Перед ужином Аржанова, накинув на плечи суконную мантилью и надев самую кокетливую из своих шляпок, поднялась наверх, к Козлянинову. Он приветствовал русскую путешественницу поклоном, снял треуголку и поцеловал ей руку. Она сразу почувствовала его настроение. И ветер, и небо, и море словно бы дарили командору небывалую силу. На совершеннейшем корабле он плыл в совершеннейшем подлунном мире, и для полного счастья ему не хватало лишь внимания любимой женщины…
Посреди желтых песков западного побережья Тавриды, на переднем крае степного полуострова Тарханкут ханская крепость Гёзлёве вставала над водной гладью, словно мираж. Такой вид ей придавали желтоватые, сложенные из бута и пиленого известняка-ракушечника, высокие и толстые стены. Они огибали строения древнего города наподобие пятиугольника причудливой формы и по периметру его тянулись на три километра.
Лучше всего укреплены были северная и восточная части крепости, обращенные к степи. Здесь стены достигали высоты восьми метров и ширины пяти метров. Башни с бойницами для пушек и ружей, мощные контр-форсы по углам, глубокие рвы, заполненные водой, могли остановить любого противника. На юге стена пролегала по берегу моря, снижалась до шести метров, не имела ни башен, ни рвов, но в центре ее располагались широкие ворота — Искеле-Капусу, или в переводе с тюркского — «Ворота Пристани».
Но основали город, конечно же, греки.
Произошло это примерно две тысячи лет назад. Они назвали поселение Керкинитидой. В городе были каменные дома, мощеные улицы и площади, крепостные сооружения. На территории, прилегающей к нему, эллины проложили дороги, которые разделяли землю на равные участки по 7–9 гектаров. Там выращивалась пшеница и виноград. Жители Керкинитиды также добывали соль в близлежащих соляных озерах и выгодно торговали ею, отправляя на судах в причерноморские и греческие города: Родос, Фасос, Книд. Еще здесь чеканили собственную монету: золотую и серебряную. Их до сих пор находят при раскопках.
